ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 3-я

ВЕРТИТСЯ ОНА, ВЕРТИТСЯ

Его только что привели в нашу камеру. Его зовут Лехович, он был инженером на заводе в Люберцах. Арестовала его милиция, но передала в заботливые руки НКВД, и он, как ему кажется, попал к исключительно жестокому следователю. Подумать только, он, бежавший из Польши Пилсудского, чтобы найти убежище в стране социализма, никогда не встречал такого чудовища. Опомниться не может. Несколько дней непрерывных допросов, дней и ночей, а следователи сменялись каждые три часа...

"Конвейер", известное дело... комментирует кто-то лаконически.

Для нас в этом ничего нового.

Лехович продолжает:

И в один прекрасный день это прекратилось. Я оставался в камере целую неделю, ни разу не вызывали. Прямо каникулы! И вдруг ночью опять за мной приходят. Ведут в кабинет следователя. За столом уже другой и говорит мне, что того, прежнего, разоблачили. Он оказался агентом Гитлера. "Значит, меня освободят!" подумал я. Ничего подобного "Расскажи-ка нам о ваших совместных делишках, мерзавец!" Новый следователь оказался хуже прежнего. Слава Богу, сюда меня перевели. Я до сих пор слышу его фальцет. Он такой рыжий, левый глаз у него дергается, и все передние зубы стальные.

А не было у него шрама на подбородке? спрашивает верзила, которого всего два часа назад привели в камеру.

Был! отвечает Лехович. Вам тоже пришлось иметь с ним дело?

Некоторым образом, отвечает тот. Вчера я его арестовал.

И кто знает: может быть, через несколько минут к нам приведут того, кто арестовал верзилу сегодня утром?

А все-таки она вертится...

Пинхос Карлик

Три струи мочи шумно бьют в парашу. Две бледно-желтые. Третья, Пинхоса Карлика, красная. Его допрашивали много дней подряд. Синяки у него на лице через все оттенки синего цвета переходят из черного в желтый. Спина покрыта кровоподтеками в форме полумесяца следы от каблуков следовательских сапог. Особенно на уровне почек. Вся компания недавно любовалась ими в бане. В этой камере Бутырской тюрьмы нас в этом 37-м году 96 подследственных.

Уставясь в меня одним глазом (другой впечатляюще затек), он замечает:

Жаку-то легче, это не его страна!

Думаю, я его понял. Карлик сознаёт, что эта неслыханная гекатомба, очевидцами и жертвами которой мы являемся, запечатлеется в целых поколениях мучеников всех народов под властью большевицкой тирании. А Жака, француза, этот ад затрагивает только лично, а не весь его народ, не его страну, ее историю и культуру... Согласен, что это действительно некоторое утешение.

Пинхос Карлик, капитан Красной армии, командир бронетанкового батальона, был брошен, как и многие другие, в мясорубку "большой чистки": его обвинили во вредительстве своей военной техники. Искренний патриот и верный солдат, он никак не мог понять, как же это от него требуют признать совершенно вымышленные "факты". Однако после шести месяцев пыток и одиночки, один лицом к лицу со своими палачами, он прекратил сопротивление. Он боялся сойти с ума и признал "факты". И пытки сразу прекратились. И вот он блаженствует в камере. Dolce vita!

Но прошла неделя, и его снова вызвали к следователю, который как ни в чем не бывало спросил фамилию-имя-отчество, дату и место рождения и внезапно как заорет:

Сукин сын! По чьему приказу ты губил танки?

Следователь добивался, чтобы Карлик "разоблачил" своего комдива. Человека, к которому Карлик относится с таким уважением и восхищением... Нет, пусть лучше до смерти запытают, чем причинить ему малейший ущерб!

Я больше никогда не встречал Карлика. Но полтора десятка лет спустя, в 53-м, этак за шесть тысяч километров к востоку от Бутырки, я оказался в одной камере с каким-то бывшим генералом.

Если я получил только 25 лет, сказал он мне, то это, безусловно, благодаря моим офицерам! Ни один не сломался под пыткой. А остальной высший командный состав почти всех расстреляли.

Он никак не мог нарадоваться легкости своего приговора. А при этом он еле ходил: кости переломанных под пыткой ног плохо срослись в тюремной больнице.

Это и был Карликов комдив.

Исаак Борисович, который до своего ареста и осуждения в 37-м был прокурором, потом объяснил мне, что если генерала не расстреляли, то, значит, не было прямого приказа партии.

КАРЦЕРЫ

Три шага в длину, три в ширину. Мокрый, непросыхающий цементный пол. Окна нет. Лампочка над дверью горит круглые сутки. Ее защищает металлическая решетка. Грязная, вонючая шайка, которая служит парашей, единственная меблировка помещения. Прежде чем строить карцеры, администрация приказала вырыть ров, который заполнили водой. Осенью она превратилась в ледяную плиту. Здесь, за Полярным кругом, она такой и останется навсегда. Она служит фундаментом карцерам, одновременно обеспечивая в карцере в них минусовую температуру. Вот он, "трюм", куда меня спустили на 15 суток. (Рис. автора)

Кроме таких, обычных карцеров, в следственных тюрьмах есть еще спецкарцеры, где по приказу следователя держат обвиняемых, чтобы добиться показаний: карцер-парник с трубой, плюющейся жгучим паром; карцер-ледник; водяной карцер, устроенный так, что попавший туда зэк все время остается по щиколотку, а то и по колено в воде. Есть еще карцер с наклонным полом, где в конце концов сворачиваешь ноги, пытаясь удержаться а неудобной позе. Упомянем еще тот, который я назвал "Прокрустовым карцером". Он такой тесный и с таким низким потолком, что в нем можно только скрючиться.

Здесь я хочу делаю три шага туда, три обратно, хочу остаюсь стоять посередине. Потому что, стоит мне прислониться к стене или сесть на пол, влага меня пропитывает. День начинается в пять утра и кончается в одиннадцать вечера. Отупев от усталости, я слушаю грохот открываемых и закрываемых дверей. Грохот приближается. Вот и моя очередь. Дверь открывается, и надзиратель подпускает меня к порогу собрать одежду, сложенную в коридоре, под дверью. Днем разрешено только нательное белье. Потом он выдает мне "койку". Это деревянный щит из трех длинных досок, набитых на две поперечины, размером метр восемьдесят на шестьдесят сантиметров. Я ставлю "койку" на пол, быстро-быстро одеваюсь, падаю на доски и мгновенно засыпаю.

Долго ли я проспал? Меня вырвал из сна ледяной холод. Бьет озноб. Больше не могу. Я встаю, чтобы попробовать согреться: три шага туда, три обратно. Надзиратель заглядывает в глазок и велит лечь: вставать раньше пяти часов запрещается, иначе новый карцерный срок. Я слушаюсь. Снова засыпаю. И снова холод будит меня. Он пронизывает до костей. Я поднимаюсь, чтобы согреться. Никакой реакции. Уж не заснул ли надзиратель? Я снова ложусь. И так всю ночь. Раз двадцать, не меньше. Наконец я слышу заводской гудок. Какое счастье! Кончилась эта жуткая ночь!

Ложись, командует надзиратель.

Это гудок на ночную смену, а не побудка.. Выходит, позади один-единственный ночной час. Осталось еще пять...

Прежде чем посадить в карцер, тебя обыскивают. Отбирают всю одежду, кроме белья (и возвращают каждый вечер перед отбоем). Папиросы, табак, спички, малейший клочок бумаги, малейший огрызок карандаша, малейшее обрывок чтива отбирают всё. Каждое утро в карцере получаешь четверть литра кипятка и трехсотграммовую пайку, а раз в три дня, в обеда, половник самой жидкой баланды.

И вот еще что: надо научиться так располагать тело на досках, чтобы как моно меньше мучиться. Если спишь на спине, все кости входят в соприкосновение с досками, прямое и болезненное, все от затылка до пяток: лопатки, позвонки, поясница, крестец и т.п. А если и голова лежит на досках, сворачиваешь шею. Лежать на животе тоже не слишком-то удобно. Но если лечь на правый бок и подтянуть левую коленку к груди, то удается уравновесить тяжесть левой ноги и дать облегчение правой стороне грудной клетки. Правую руку вытягиваешь вдоль тела, а виском и скулой ложишься на пальцы левой руки, устраивая из них подушку. Время от времени поворачиваешься на другой бок. Против холода, к сожалению, приема нет.

Пятнадцать суток карцера кончились меня ведут в камеру. Я спешу снять мокрую замерзшую одежду. Когда я расстегиваю куртку, мне шибает в нос запах плесени. Господи Боже, как хорошо в камере!

Чаще всего в карцер сажают на 10-15 суток и не выводят ни разу. Ни прогулки, ни бани. В принципе карцером наказывают за нарушение правил внутреннего распорядка, но случается и под ложным предлогом.

 

Продолжение следует: часть 4-я
Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4393, 24 января 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...