ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 4-я

НИКИФОР ПРОЗОРОВ

37-й год, самый разгар «большой чистки». В бутырской камере нас больше ста. Партаппаратчики и сотрудники наркоматов, военные, инженеры, студенты, дипломаты, один филателист, два эсперантиста, один глухонемой, несколько иностранных коммунистов, старый большевик, принимавший участие в революциях 1905 и 1917 гг. Никто не понимает, что с ним случилось. Все ошеломлены...

Дверь открывается кого-то вталкивают в камеру и тут же захлопывается. Новичок так и остается стоять, не шевелясь, раздавленный необъятностью своей беды. Кто-то над ним сжалился, заговорил, стал расспрашивать, кто он да откуда. Никакой реакции. Погодя уж он рассказал о себе.

Зовут его Никифор Прозоров, ему 30 лет, подмосковный колхозник. Старый друг, давно устроившийся в столице, показал ему страницу «Вечерки» с объявлением: «Требуется столяр, обращаться по адресу: ул. Герцена, дом...» (номер я забыл). Вот, может быть, случай спастись от колхоза, от этой бесперспективной нищеты. За какие-то прежние услуги Прозорову удалось получить у председателя колхоза разрешение поехать на три дня в Москву все как положено, с подписью и печатью. Он пошел на улицу Герцена, но никак не мог найти дом под этим номером и справился у милиционера. Тот ответил, что это далековато, да и трудно найти из-за ремонта, но предложил Никифора подвезти. «Какие добрые люди в Москве! растроганно подумал Прозоров. Не то что у нас в колхозе!» Милиционер открыл ключом незаметный ящичек в стене соседнего дома, вынул телефонную трубку, сказал несколько слов и повесил трубку. Едва он запер ящичек, как рядом с ними остановилась машина. Милиционер открыл дверцу и самым радушным тоном предложил Прозорову садиться. «Нет, правда, до чего добрые люди в столице», подумал тот снова, еще сильней растрогавшись. Поездка была довольно долгой и кончилась... в тюрьме.

Это было вчера.

Скажи-ка, спросил один зэк, а этот дом по улице Герцена, это не...? он назвал номер.

Да-да! ответил Прозоров.

Вот не повезло! Значит, ты японский шпион...

Прозоров ничего не понимал.

Да ты не виноват, но, видишь ли, в этом особняке живет персонал японского посольства. Уже несколько месяцев они ищут столяра. Я видел их письма в управлении технического обслуживания Наркоминдела, которое занимается всеми материальными вопросами иностранных дипломатов в Москве. Это мешает им заводить контакты с местным населением. Я там работал до ареста. Видно, японцы вышли из терпения и стали искать столяра через газету...

На первом допросе следователь прежде всего спросил Прозорова, знает ли он, за что арестован. Нет, не знает. Тогда следователь просветил его: за шпионаж. Объявление в газете было хитрой уловкой японских шпионов, чтобы вступить в контакт со своим тайным агентом...

Но я-то им не агент! возмутился Прозоров.

Докажи!

Всю жизнь я прожил в своей деревне. Был пионером, комсомольцем. В армии меня приняли в партию. Нет уж, я не шпион.

Искренность и простодушие бедолаги завоевали ему сочувствие всей камеры. В конце концов составилось нечто вроде комитета, и ему помогли написать жалобу в прокуратуру.

Проходят недели, месяцы. Каждый раз, когда Прозорова приводят с допросов, он все сильнее избит. Но ничего не подписывает. Потом допросы кончаются. Прошло еще три месяца. И вот Прозорова вызывают «с вещами». То есть он окончательно уходит из нашей камеры. Но куда?

Наверняка на волю, уверяет один из тех, кто помогал ему составлять бесконечные жалобы

Один зэк заставляет его заучить наизусть номер телефона своей жены.

Скажи ей, чтоб в следующем месяце послала не 50 рублей, как обычно, а 45. Так я узнаю, что ты ее видел. Да скажи ей...

И все подходят, чтобы пожать руку счастливчику.

В 1939-м, два года спустя, я был на этапе. Куда нас везли, неизвестно: зэкам не положено знать, что их ждет. Нас высадили в Свердловске, точнее, за километр от вокзала, подальше от людных мест. Под усиленным конвоем довели до пересыльной тюрьмы.

После всех формальностей разделили на группы. Ту, в которую я попал, направили в огромную камеру. Там уже было полным-полно, больше двухсот человек. Они лежали на нарах, на столах, на полу повсюду. Видно было, что у этих людей позади уже годы лагеря. Ничего подобного я никогда не видывал: настоящий Двор Чудес!

И вдруг слышу: «Жак!»

В такой толпе и не поймешь, откуда доносится голос. Кто здесь меня знает? Никогда я не был в Свердловске! И вдруг вижу, как из-под нар, улыбаясь до ушей, вылезает широкоплечий бородач. Прозоров! Мы обнялись как братья.

Ему дали восемь лет исправительно-трудовых лагерей за шпионаж в пользу Японии.

СОВПАДЕНИЕ

Росси, ЖакРаз в десять дней подследственные имеют право писать жалобы. Они могут обращаться во все инстанции органов правосудия, государственных и партийных органов. И каждые десять дней корпусной задает нам ритуальный вопрос: «Кто хочет писать жалобу?» В полной тишине жалобщики поднимают руку, корпусной их пересчитывает, записывает число в блокнот и без единого слова закрывает кормушку. Чуть позже кормушка снова открывается.

Вот вам письменные принадлежности! тихо (как положено в тюрьме) говорит вертухай.

Он протягивает чернильницу с непременными лиловыми чернилами, несколько ручек и ровно по числу жалобщиков листков бумаги, а если быть точным, четвертушек.

На этой четвертушке величиной с почтовую открытку некоторые ухитряются мельчайшим почерком изложить все свое недовольство по 30-40 строчек с каждой стороны. Почти все пишут о нелепости обвинений и разоблачают методы, использованные для того, чтобы они подписали показания.

Вопреки тому, что можно было бы подумать, эти крики души (и плоти) не выбрасываются в помойку. Десять лет спустя некоторым из нас пришлось с удивлением обнаружить, что извлечения из наших жалоб пошли в ход, чтобы сфабриковать на нас новые обвинения и продлить подходивший к концу срок. Как только вертухай видит в глазок, что все всё написали, он забирает чернильницу и ручки. Но не жалобы это не его дело. За ними на следующий день приходит дежурный офицер.

И вот он входит. Все стоят. Полное молчание. На этот раз пришел офицер, которого мы ни разу не видели. Ни слова не говоря, он собирает листочки. Вдруг он глядит на одного нашего сокамерника и с нескрываемым раздражением спрашивает:

Ф-ф-фам-м-милия?

Тот, мертвенно-бледный, отвечает:

П-п-петрач-ч-чен-ков!

Офицер багровеет и кричит корпусному: «Д-д-десять с-с-суток к-к-карцера!»

Корпусной прекрасно знает, что Петраченков заика, но стоит как статуя: не станет же он спорить с начальником.

Мы прикусываем губы, сдерживая бешеный хохот.

Петраченков вернулся из карцера через десять дней, вконец отощав.

ПАЛАЧ

К.Д. из Прибалтики. Бывший унтер-офицер царской армии, он был членом подпольной большевицкой ячейки задолго до октября 1917-го, а затем стал одним из первых чекистов. Еще какое-то время спустя его направили в охрану Ленина.

В 37-м К.Д. был моим соседом по нарам в Бутырке. Сосед это, конечно, только так говорится: нас на нарах несколько десятков, мы притиснуты друг к другу, как сельди в бочке, и лежим на голых досках, образующих своего рода палубу, намертво прикрепленную к стене. К.Д. хороший сосед: с ним не надо опасаться вторжения на твою территорию. Он услужлив: когда мне доводится переносить «конвейер», берет на себя заботу о сохранении моей миски с баландой.

Иногда он делится со мной воспоминаниями о Ленине, о котором говорит с нежностью и восхищением. Я поражен возникающим передо мной иным образом Ленина, весьма отличающимся от известного мне по советской пропаганде. Это уже не застывшая большевицкая икона, а скорее бог-олимпиец со всеми своими причудами. И язык К.Д. непохож на официальный: он не использует избитых штампов, например, всегда говорит «октябрьский переворот», хотя вот уже сколько лет это называется «Великая октябрьская социалистическая революция»...

Один из его рассказов особенно мне запомнился:

Когда конвоируешь человека, которого тебе поручено расстрелять, обязательно надо проверить, чтобы руки у него были крепко связаны за спиной. Наши парни используют для этого проволоку надежнее, чем веревка. Потом с заряженным револьвером в руке пускаешь его впереди себя, а сам идешь в двух шагах сзади, давая ему приказы «Налево!», «Направо!», «Спускаться по лестнице!» и т.д. До самого того места, где уборщица насыпала опилок или песку. Тут приставляешь ему револьвер к затылку, но не вплотную, чтобы он так ни о чем и не догадывался. Нажимаешь на курок и в то же самое мгновение даешь ему хорошего пинка...

А зачем это? спросил я, удивившись.

Чтобы кровь не забрызгала гимнастерку. Представляешь, сколько сил стоило бы жене отстирывать ее каждый день!

 

Продолжение следует: часть 5-я
Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4394, 31 января 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...