ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 5-я

ДОРЖИ

Доржи говорит только по-калмыцки, на своем родном языке. Он как будто совсем не знает и это ему не мешает жить языка захватчиков, которые стремятся навязать калмыкам свой образ жизни, как уже навязали свою азбуку.

От подъема до отбоя, то есть с шести утра до десяти вечера, Доржи неустанно шепчет молитвы, загибая пальцы. При аресте у него отобрали четки и вертушку для молитв, без которых благочестивый буддист обойтись не может. Отобрали у него и щипчики. И когда Доржи не молится, он твердыми желтыми ногтями выщипывает себе щетину на подбородке. Целыми часами он ходит пять шагов от двери камеры до окна по узкому проходу шириной в шестьдесят сантиметров, разделяющему наши нары, привинченные к стенке друг против друга. Иногда он остается сидеть, чтобы позволить и мне совершить эту прогулку в пять шагов. Его губы не перестают бормотать молитвы.

Всякий раз, как я пытаюсь заговорить с ним по-русски, он как будто совсем ничего не понимает. Взгляд его становится недоверчивым. Словно невидимая стена вырастает внутри нашей крохотной камеры вдобавок к тем вполне реальным, которые НКВД воздвигает вокруг меня уже много лет. Как преодолеть этот новый барьер?

Я рисую пальцами в воздухе два верблюжьих горба и говорю «темен». В глазах Доржи вспыхивает искорка. Потом я «сажусь на лошадь», «скачу» и говорю «мори». Наклоняю голову и, изобразив ней оттопыренными пальцами рога, говорю «буха». Неизменная маска Доржи озаряется горячей улыбкой. В конце концов пригодились обрывки монгольского, оставшиеся от тех времен, когда я учил восточные языки. Я знаю, что монгольский родственен калмыцкому. Главное Доржи понял.

Теперь вместо унылого молчания у нас идут оживленные разговоры. Конечно, весьма ограниченные, учитывая скудость моей монгольской лексики; к тому же этот язык, должно быть, порядком отличается от калмыцкого. Но Доржи вдруг начинает лучше понимать по-русски и даже вполне сносно калякать. Так я узнал, что его отец некоторое время провел в Тибете.

Ты слышал, как говорят: «О Ма ни пад ме хун»?

У Доржи глаза сияют.

Тогда я леплю из нашего липкого хлеба тибетские письмена, составляющие эти слова, которые каждый ламаист знает наизусть.

Доржи смотрит. Молчит. Помолчав, спрашивает:

Ты видел Далай-ламу?

Нет.

Доржи глядит задумчиво. Я, как могу, описываю ему впечатляющий дворец в Потале.

Несмотря на трудности с языком, наши разговоры становятся все откровеннее, и я узнаю, почему Доржи попал сюда.

В прикаспийских степях к востоку и западу от Волги веками кочевали калмыки-скотоводы. В XV веке Иван Грозный отвоевал эти земли у Золотой Орды. Целые поколения русских, спускаясь по Волге, селились только по берегам реки, не вмешиваясь в жизнь калмыков. Но при советской власти колонизация и русификация пошли полным ходом. Проведя в начале 30-х принудительную коллективизацию, Москва разрушила цветущее хозяйство и расшатала традиции предков. Чтобы упрочить свою власть, большевики создали в Калмыкии «автономную республику», правительство которой покорно исполняло все директивы из центра. Когда Гитлер напал на Советский Союз, калмыки ничего о нем не знали, кроме того, что он смертельный враг их заклятого врага... Часть калмыков присоединилась к немецким войскам. Когда в 1943 г. немцы отступили, Москва просто-напросто ликвидировала Калмыцкую республику (вместе с пятью другими). Однажды ночью все население, сотни тысяч людей, было погружено в эшелоны и выслано за три тысячи километров к северо-востоку в Сибирь и Казахстан. Жена Доржи с двумя дочками оказалась в Казахстане, а Доржи с сыном на берегу Енисея, на 1600 км северней. Его заявления о том, чтобы воссоединиться с семьей, остались безрезультатными, но привлекли к нему внимание. Власти обнаружили, что во время оккупации Доржи работал у немцев, хоть и простым рабочим.

И вот теперь, в 1950 году, он делит со мной камеру в ожидании суда.

Суда, конечно, не было: решением «тройки» Доржи был приговорен к 25 годам за сотрудничество с врагом.

О Ма ни пад ме хун.

МАЙОР ЧУВАШОВ,
ПОКРОВИТЕЛЬ НАУК

В 1956 году, двадцать лет спустя после громкого процесса и осуждения за измену родине, бывший нарком Н. был посмертно полностью реабилитирован. По новым обстоятельствам партийное руководство сочло полезным провести реабилитацию. Но в 37-м та же самая партия считала полезным установить массовый террор по тогдашним обстоятельствам: террор был в глазах большевиков лучшим средством упрочить свою власть. Дело наркома Н. было одним из бесчисленных подтасованных процессов той эпохи, которую потом стыдливо назвали «периодом культа личности».

Дело наркома Н. повлекло за собой ряд других процессов, в том числе профессора Иосифа Маркова, который был приговорен к смертной казни и, как положено, расстрелян. По-русски об этой дьявольской цепи приговоров, вызванных падением видной фигуры, говорили «потянуть за собой хвост». И вправду это напоминало хвост кометы: вначале плотный, блистающий, он бледнеет и рассыпается веером, прежде чем исчезнуть. Чем блистательней была комета, тем длиннее хвост.

Я встретил Бориса Маркова, сына профессора, в 1949 г. в Александровском централе близ Иркутска, 12 лет спустя после его осуждения.

Ему дали восемь лет как «сыну врага народа». В день, когда срок кончался, его вызвали и зачитали новый приговор: 25 лет каторжных лагерей. Это было время «второй чистки», 1947-1949 годов, когда в ГУЛАГ отправляли новые миллионы зэков, включая и тех, кто, получив в 37-м всего десять лет, едва успел выйти на волю. Чистка сопровождалась резким ужесточением тюремно-лагерного режима. Потому-то после нескольких этапов нас посадили за толстые стены старого Александровского централа, чтобы изолировать построже.

Когда Бориса арестовали, он был студентом-математиком и уже напечатал несколько статей в научных журналах. Наш сокамерник Иван Лукич, в мирной жизни преподаватель математики, отлично помнил эти публикации. Борис, несмотря на 12 лет ГУЛАГа, по-прежнему пылал страстью к науке. Как только ему это удалось? Ведь ГУЛАГ создан, чтобы переработать «человеческий материал» в послушное, тупое и вонючее месиво, в котором каждый за себя и каждый мечтает лишь успокоить непрестанную пытку голодом, хоть на минуточку, да еще елико возможно уклониться от битья, унижений, холода... Такова одна из задач ГУЛАГа: служить лабораторией, где ведутся социокультурные и полицейские эксперименты с целью создания «совершенного советского человека». Гигантская лаборатория, располагающая миллионами подопытных животных мужчин, женщин и подростков.

Борис всегда погружен в свои мысли. Шепчет математические формулы. Иногда чертит на ладони невидимые знаки (ни бумаг, ни карандаша нам не положено). Его непонятное поведение беспокоит некоторых наших товарищей. Уж не сходит ли он с ума? Другие испытывают неловкость: они прекрасно знают, что «недонесение о подозрительном поведении» превращает любого свидетеля в соучастника... Нас в камере 32 человека, со сроками от 15 до 25 лет, и в большинстве случаев без всяких серьезных оснований.

В один прекрасный день Борис смешал немного зубного порошка с водой получилось что-то вроде белых чернил. Спичка служит ему ручкой, табуретка играет роль доски. В короткое время он покрыл ее сложными математическими формулами, которых никто не понимает.

Перестань! подсказывал ему один доброжелатель. Получишь новый срок за антисоветскую деятельность.

Верно, прибавлял другой. Как ты докажешь, что это не шифрованное вражеское сообщение?

И вот как из-под земли вырос корпусной Зайцев. Он сухо спросил у Бориса фамилию-имя-отчество, дату рождения, статью и срок. Изо всех надзирателей это единственный, кто умеет открыть дверь без малейшего скрипа. А кроме того, самый вредный, самый усердный из всех вертухаев. В мертвой тишине Борис отвечал на вопросы. Зайцев спокойно записал их в блокнот и, забрав с собой табуретку как вещественное доказательство, ушел.

Бедняга Борис! Хорошо еще, если им хватит ума не обвинить тебя в антисоветском заговоре! сказал Лукич. Если отделаешься двадцатью днями кондея, считай повезло.

Тебе ж говорили, проворчал другой зэк.

Назавтра, после раздачи обеденной баланды, форточка открылась. Мертвая тишина.

На букву «М»? прошептал надзиратель.

Михайлов! ответил испуганный голос.

Еще?

Марков! спокойно сказал Борис.

Имя-отчество, дата рождения, статья, срок?

Все сошлось с записанным в карточку.

С вещами!

Борис со своим узелком исчез. Кое-кто приложил ухо к двери.

Ясно, в карцер повели! объявил Сергей. Я слышал, как он поставил кружку и миску на пол.

Бедняга!

Сам виноват!

Споры тянулись вплоть до вечерней баланды.

Бориса привели из карцера через три дня. На памяти зэков ничего подобного не случалось: карцер всегда на десять дней. Ну в исключительных случаях на пять. Но три!

Господа! воскликнул старый Лукич. Майор Чувашов самый великодушный во всем мире и во все времена покровитель наук! (Чувашов это опер, который назначил наказание после рапорта Зайцева). Что делали ренессансные князья? Всего лишь развязывали мошну! А майор взял на себя риск, что его заподозрят в снисходительности к наследственному врагу народа, сыну расстрелянного!

Если он такой великодушный, мог бы сразу швырнуть рапорт Зайцева в корзину! возразил Хайнц Мюллер, бывший боец интербригад в Испании.

Вот они, западные интеллигенты, неисправимы! парировал Лукич. Никогда им не понять, что такое настоящий социализм. Если бы майор не дал ходу рапорту Зайцева, тот бы на него обязательно донес...

 

 

Продолжение следует: часть 6-я, («РМ» N4396).
Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4395, 07 февраля 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...