ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 6-я

ЗАЯВЛЕНИЕ

Казаков, осужденный в 37-м за «контрреволюционную деятельность», ослеп в лагере в результате несчастного случая на производстве. Случайность переводов с места на место свела нас в одной камере Александровского централа. Погруженный во тьму, Казаков прозябал в своем углу, почти ни с кем не разговаривал, даже с Кетовым, своим соседом по нарам, который служил ему поводырем.

Однажды его схватил приступ колита. Вертухай отвел Казакова, вцепившегося в руку Кетова, к тюремному врачу. Врач был молоденький выпускник мединститута, попавший в ГУЛАГ по распределению. Он добросовестно занялся казаковским колитом, а потом, будучи новичком и не разбираясь в тайнах тюремной бюрократии, объявил, что зрение ему можно вернуть нужна операция... Разумеется, такую операцию надо делать в глазной больнице... Но врач не знал, существуют ли такие в системе ГУЛАГа, так как об отправке заключенного в гражданскую больницу, разумеется, не могло быть и речи. Известно, что в царское время чаще всего при переводе в больницу и устраивались побеги политических. «Вам нужно написать заявление», посоветовал симпатичный врач, прежде чем распрощаться с Казаковым.

Сколько заявлений написал Казаков, и не сочтешь. Обычно он получал ответ через несколько месяцев. Ответ не по существу, или же ему объясняли, что он не туда обратился. В конце концов камерные мудрецы посоветовали ему написать Сталину. Известно было, что до августейшего адресата заявление не дойдет, но при имени вождя какой-нибудь бюрократ, может, и прочтет заявление.

Сказано сделано. Наши мудрецы впряглись в работу: среди них были преподаватель марксизма-ленинизма, бывший политрук Красной армии, раввин, бывший директор, бывший дипломат и несколько нетитулованных голов. Когда Казаков наконец одобрил текст, заявление было красиво переписано, подписано и отправлено официальным путем.

Возможный ответ целые месяцы был главной темой наших разговоров. Но прошел год, и, конечно, о нем говорили уже не так много...

И тут вдруг кормушка открывается, и вертухай тихо, как положено по правилам, говорит:

Казаков, на выход...

Камера наэлектризовалась. Нет сомнения пришел ответ! Казакову его прочтут, а потом он распишется на обороте, что с текстом ознакомлен.

Его привели в камеру через полчаса, как всегда цепляющегося за руку Кетова. Все затаили дыхание. Едва вертухай запер дверь, Кетов продекламировал нам ответ наизусть:

«Директору Александровского исправительно-трудового изолятора тов. подполковнику Соломину. Сообщите заключенному Казакову, осужденному за контрреволюционную деятельность (таким-то судом, такого-то числа, месяца, года), что его заявление (от такого-то числа, месяца, года), адресованное товарищу Сталину, генеральному секретарю ЦК Коммунистической партии Советского Союза и председателю совета министров Союза Советских Социалистических Республик, было передано генеральному прокурору СССР и что после детального изучения определено, что для пересмотра приговора, вынесенного по его делу (таким то судом, такого-то числа, месяца, года), нет оснований. С подлинным верно. Подполковник юстиции Петренко».


ВЕРА СТАЛИНЦА

Григорий Дмитриевич, бывший одесский докер и большевик с 17-го года, верил в Ленина и Сталина, как его покойная мать верила в Бога.

Он сделал блестящую карьеру. В 1937 г. был начальником областного железнодорожного политотдела. Потом, как и многих других, его поглотила «большая чистка». Следователям трудно было добиться от него показаний, которых от них требовало начальство, чтобы осудить его как «врага народа». Это же значит: врага Сталина, а он всю жизнь повиновался вождю, никогда не задаваясь вопросами. Григорий Дмитриевич настаивал на том, что верен партии. Он был крепок и долго сопротивлялся. Понадобилось два года допросов, несколько выбитых зубов и сломанных ребер, чтобы по всей форме приговорить его к 15 годам. Судьи остались глухи к его воплям о невиновности, хотя в свое время не раз вместе с ним выпивали: они жили в одних и тех же домах для номенклатуры, их жены покупали продукты в одних и тех же закрытых распределителях.

И вот он в вагонзаке. Вдоль двух стенок Быт в камере товарного вагона нары, дыра в полу служит уборной. В вагоне 60 человек. Все они, как и он, осуждены «за контрреволюционную деятельность». Приговоры 10, 15, 20 лет. Почему-то никому не давали 14, 17 или 19 предпочитали круглые цифры. Позже Григорий узнал, что то же самое было и в остальных 54 вагонах эшелона, в котором перевозили около трех с половиной тысяч зэков. И почти все были такие же правоверные коммунисты, как он.

Простояв долгие часы на месте, эшелон наконец тронулся. Куда? Наверху, в потолке вагона, было маленькое окошко. Молодые ребята по очереди забирались наверх, и наконец стало понятно, что поезд идет на восток. День клонился к вечеру. Окошко потемнело, потом его и вовсе не стало видно, Наступила ночь. Полная темнота. Поезд остановился стоял, стоял, опять пошел. Становилось холодно. И вот окошко снова слабое замерцало на темном фоне рассвет. Опять остановились. Опять тронулись. И так часы за часами.

Все уже съели 700-граммовую пайку черного хлеба и две селедки, розданные перед этапом. Опять остановились на этот раз надолго. Снаружи донесся топот ног, потом грохот откатываемых дверей. Понятно: это открывают и снова закрывают все вагоны, один за другим. Вот уже соседний. А теперь настала очередь того вагона, в котором был Григорий. Грохот засовов. Дверь скрежещет. И вдруг слепящий дневной свет. Глаза зэков постепенно привыкают к свету, и в квадрат двери они увидели пустынную равнину. У самой двери конвоиры с винтовками наизготовку. Двое но без оружия входят в вагон. У одного из них в руках деревянный молоток. Он скомандовал зэкам сгрудиться в одну сторону вагона и принялся простукивать молотком стенки, пол, потолок. Потом крикнул напарнику: «Давай!» и тот стал по одному перегонять зэков в «прослушанную» часть вагона. Первый громко их считал, каждому врезая молотком по спине. Потом простукал вторую половину вагона. Затем выдали паек: опять две селедки и хлеб. Дверь закрыли, и снова темно. А они пошли к следующему вагону...

Путь продолжался 17 дней. Этап остановился в Сучане, на пересылке, откуда отправляли на Колыму. На пути в 12 тысяч километров каждый имел право на 28 селедок и 11 кило 900 граммов черного хлеба.

Григорий Дмитриевич многие годы провел на Колыме в мучительных условиях, все время на самых тяжелых работах. Но ни разу он не усомнился в мудрости великого Сталина. Правда, он не понимает: он же писал Сталину. По всей видимости, ни одно его письмо не попало в руки вождя или хотя бы его секретаря.

Когда я встретил его в 1953 году в Александровском централе, он уже был инвалидом в результате ряда несчастных случаев на производстве, еле ходил. У него оставалось всего три зуба и вера.

Когда я оказался в вагонзаке, поделился он со мной однажды, я понял, что партия решила отправить на Дальний Восток своих самых испытанных членов, чтобы отразить заговор японских империалистов, раскрытый нашими органами. Задумав перехитрить японскую разведку, мудрая партия постановила завезти нас туда под видом обычного этапа заключенных, а чтобы все выглядело достоверно, нам пришлось пережить испытания, предназначенные настоящим врагам народа...

 

Продолжение следует: часть 7-я
Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4396, 14 февраля 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...