ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 8-я

ШАГ ВЛЕВО, ШАГ ВПРАВО...

Они сделали шаг влево. Три шага, может быть. И это были последние шаги в их жизни.

Принимая нас у лагерных ворот, чтобы вести на стройку, начальник конвоя, как положено, произнес "молитву": "Шаг влево, шаг вправо считается побег. Конвой стреляет без предупреждения. Понятно?" И мы, как положено, хором ответили: "Понятно!" Мы это слышали тысячу раз, и хоровой ответ стал таким же автоматическим, как "аминь".

Нам приказали выстроиться пятерками, у конвоя винтовки наизготовку. В конце колонны собаковод с немецкой овчаркой.

Мы проходили мимо кучи мешков с мукой: их выгрузили из затонувшей, а потом поднятой со дна баржи. В дырки виднелась прогнившая мука, сероватая, вся в комках. Двое молодых парней не удержались и кинулись к мешкам. Тут же грянул выстрел один-единственный. Ребята упали. Один корчился в судорогах, потом замер. Второй стонал, метался. Колонна не остановилась. "Не оборачиваться!" кричали конвойные. Но некоторые, те, что похрабрее, долго смотрели, как мечется раненый.

Двенадцать часов спустя, когда мы возвращались, оба были на том же месте: один странно скорчившись в луже крови; другой как будто уснул. Никто не имеет права оказывать раненому помощь, пока не явится опер. Но опер отсутствовал, а его заместитель не продрал глаз после вчерашней пьянки.

Потом мы узнали, что пуля пробила навылет позвоночник одному и попала в голову второму. Стрелок, как обычно, получит дополнительную неделю отпуска после скорого и чисто формального расследования.

СТАЛИН ПРЕВЗОШЕЛ КЮВЬЕ

Шум, гром, в голове все переворачивается... Что это, уже конец света? Нет, это грохот засовов и задвижек вытаскивает меня из глубин сна, высшего зэковского счастья. Свет голой неугасимой лампочки раздирает веки и режет зрачки. Совсем уже проснувшись, я слышу, как поворачивается в замке ключ. Потом скрежещет дверь, приоткрываясь ровно настолько, чтобы впустить кого-то внутрь, и тут же захлопывается. Снова поворачивается ключ, опускаются две задвижки, ставится на место большой поперечный засов, запирается висячий замок...

Задолго до окончания всех этих маневров рыщущие глазки новоприбывшего уже осмотрели тесный мир, куда его только что заперли. Он малорослый, приземистый, вид у него оголодалый. Что-то в нем напоминает гиену. Что-то странное, пугающее. Да человек ли это? Он как две капли воды похож на приматов с таблиц естественной истории, висевших на стенах колледжа, куда я ходил в другой жизни. За десять лет ГУЛАГа я впервые сталкиваюсь с неандертальцем. Мурашки пошли по спине.

Без единого слова неандерталец садится на нижние нары. Я лежу на верхних. Нары, шириной 60 сантиметров и длиной 3 метра 70, каждые на двух человек, занимают почти полкамеры (а камера метр 20 на 4 метра). В углу у двери липкая, вонючая параша.

Неандерталец по-прежнему молчит. Глядя на него, я вдруг испытываю озарение: Кювье всемирно прославился тем, что восстановил допотопное животное по одной косточке, но гений Сталина сумел создать такие условия, что настоящие неандертальцы вживе являются в середине ХХ века со всеми их неандертальскими мозгами! Это увлекательное открытие не мешает мне провалиться в сон. Но заснуть я не успел. Снова грохот засовов, задвижек, замков, ключей... Вот еще один образчик, куда крупнее первого. Они садятся рядом и начинают шептаться. Я прислушиваюсь. Но тут снова подымается грохот и скрежет. Вводят третьего, который садится рядом с теми. Снова переговоры шепотом. Чья-то рука тянет меня за ногу.

Эй, фраер, перелезай вниз!

Я ворчу, но спускаюсь. Маленький неандерталец и его огромный товарищ забираются на верхние нары, третий остается внизу, головой к стене напротив двери. Мне остается на выбор: или ложиться головой к его ногам или к параше. Взбешенный, но бессильный, я все-таки стараюсь уснуть. Гулаговские годы научили меня не нападать на противника, который совершенно очевидно сильнее меня. Как говорит старая русская пословица: "С сильным не борись, с богатым не судись".

Слышу, как верхняя пара пожирает мои запасы сухарей. Едва я задремал, как дверь опять открылась. Вертухай вывел меня и передал "тягачу" разводящему, который конвоирует зэков внутри тюрьмы. На самом деле он их не тянет за собой, а гонит впереди, командуя: "Направо! Налево! Вперед!" и т.д. Мы идем по коридорам, поднимаемся по лестницам. Этот маршрут я уже знаю, как и обитую дверь, перед которой он приказывает мне остановиться.

Стой! Лицом к стенке!

Он стучится, дожидается ответа и объявляет:

Подследственный доставлен в ваше распоряжение, товарищ капитан!

Следователь Арсеньев, сидя за письменным столом, подписывает карточку и отдает ее тягачу, предварительно поглядев на часы, чтобы поставить точное время. От дыма папиросы, торчащей в уголке рта, он щурит левый глаз. "Тягач" берет карточку, отдает честь и уходит. Следователь откидывается на кресле, затягивается и созерцает колечки дыма. Потом замечает мое присутствие и сухо предлагает сесть. Не перед столом, конечно, а на привинченной к полу табуретке в самом дальнем углу кабинета. По правилам мне положено сидеть прямо, ноги вместе, руки на коленях.

Несколько мгновений он молчит, опершись подбородком на ладонь, с отсутствующим взглядом. В конце концов пальцы разжимаются, и папироса падает. Словно внезапно пробудившись, он говорит мне:

Должно быть, тяжко было сидеть одному в камере целых 11 месяцев! Теперь у вас теплая компания!

В его голосе звучит сочувствие. Пауза. Затем он хладнокровно начинает читать лекцию о нравах и обычаях людоедов. Речь идет вовсе не о каком-то диком племени, живущем в сибирской глуши, а о моих новых сокамерниках. Они, оказывается, недавно совершили побег и, когда у них кончились продукты, убили и съели своего четвертого товарища.

Я об этих вещах, конечно, слышал, но верил всегда с трудом. Не россказни ли это? И вот передо мной совершенно официальный представитель советской власти, который научно и в деталях излагает мне этот феномен. И меня поражают не столько факты, сколько его флегматичный, слегка снисходительный тон. Будто путешественник, излагающий свои впечатления об экзотических странах. Я внезапно вспомнил старого английского джентльмена, которого знал в детстве, под конец Первой Мировой войны. Он приезжал отдыхать на соседнюю с нашей виллу. Он часто приходил к нам на чай и охотно рассказывал свои африканские приключения. В юности своей, в XIX веке, он был путешественником. Все наше семейство заслушивалось его рассказов. Мне тогда было шесть-семь лет, но я помню, с каким ужасом я слушал историю о его встрече с племенем людоедов. И до сих пор слышу снисходительный, со смешком голос этого старого колониального волка, говорящего о "coloured men", об этих "дикарях", которых он считал низшей расой. Советский следователь Арсеньев так же говорит о своих соотечественниках, согражданах.

После подробного доклада о людоедах он переходит к серьезным вещам. Из лагерной глуши, с побережья Северного Ледовитого океана, я нашел средство отправлять секретные сведения французскому, британскому и американскому правительству. Кто мои соучастники?

Допрос тяжек и долог. Наконец стучат в дверь это тягач. Какое облегчение! Допрос закончен, по крайней мере на сегодня. Следователь опять глядит на часы, подписывает карточку и отдает тягачу. Тот приказывает:

Руки за спину! Вперед!

Он чуть не наступает мне на пятки.

Налево! Направо!

Всё как обычно. Мы приходим в следственный корпус. Уже началась раздача паек значит, седьмой час. Заключенным запрещено ложиться днем, с шести утра до десяти вечера иначе карцер. То же самое, если тебя застанут сидящим с закрытыми глазами: многие умеют спать сидя. Я еле держусь на ногах.

Ну, браток, видно, тебе досталось! говорит мне самый рослый из моих новых сокамерников, как только дверь закрылась.

Я не отвечаю. Я хочу пить. К счастью, в котелке осталась вода. Я пью.

Эй, у тебя еще сахар есть. Съешь поможет.

Не знаю почему, но мои сокамерники сожрали не весь мой сахар. Я принимаю это щедрое предложение, даже и не пытаясь понять. Рослый продолжает:

Знаешь, перед тем как сюда перевести, корпусной обещал по пачке махорки, если мы набьем морду упрямому, с которым надзиратели ничего не могут поделать... Ничего, подождет!

Сокамерники не проявляют по отношению ко мне никакой агрессивности, и час или два спустя их забирают.

Махорки они не получат. Они от махорки великодушно отказались. По своей доброй воле.

 

Продолжение следует: часть 9-я
[в следующем номере газеты - 07.03.02]

Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4398, 28 февраля 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...