ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 9-я

КОРОТКИМ ПУТЕМ

В Норильске конвой водил нас на работу через железную дорогу. Вдоль рельсов часто видишь ящики, мешки, всяческое оборудование все это лежит, пока не явятся получатели.

Иногда это бывают ряды аккуратно уложенных мешков как те, что, набитые соломой или стружками, служат зэкам матрасами. Но сегодня мешки какие-то странные: короче обычного, с узлом на конце что-то в них лежит, но явно не солома. В их очертаниях угадываешь что-то круглое, вроде арбуза. Наша колонна проходит, не обращая на них никакого внимания.

Я спросил у соседа по пятерке:

Что может быть в этих мешках?

Мое невежество, похоже, его поразило и даже возбудило подозрения. Что в свою очередь удивило меня. Только позже я узнал, что, как в орвелловском мире существовали "не-лица", так же существовали в империи социализма "не-факты", "не-события", "не-явления". Иначе говоря, то, о чем все знают, но все делают вид, что ничего такого не знают. И всякий вопрос на эту тему воспринимается как ловушка.

Сосед поглядел на меня внимательно и, уверясь, что я его не провоцирую, объяснил:

Это "сувениры из Каларгона".

Я не понял.

Ну, в этих опечатанных мешках безголовые трупы. А то, что похоже на арбузы, отрубленные головы.

Да что ж это за Каларгон, где рубят головы?

Это штрафная зона, куда отправляют блатняков самых отпетых. У них такой обычай: сводя счеты друг с другом, отрубать голову обидчику. А по правилам, прежде чем схоронить зэка, надо, чтоб он был надлежащим образом опознан, и только потом к большому пальцу левой ноги привязывают табличку с номером дела. Но если труп расчленен, то, по тем же правилам, требуется опознать каждую его часть, а это можно сделать только в Норильске, в центральной картотеке с антропометрическими данными всех зэков Горлага.

Позже я на своей шкуре узнал, что опер порой предписывает перевести в Каларгон и политических, когда посчитает, что их "исправление трудом" декларированная цель ГУЛАГа идет слишком медленно или вовсе не удается.

И совершенно умышленно туда отправляют блатных из враждующих банд. Они в конце концов перебьют друг друга, дав лагерной администрации небольшую передышку.

АЛЬБИНАС

Когда я впервые встретил Альбинаса на огромной Красноярской пересылке, ему было четырнадцать лет. Они получил десять лет лагерей за "бандитизм". Это было в 1949 году литовские "лесные братья" еще продолжали сопротивляться советской оккупации.

За год до нашей встречи красноармейцы явились на хутор семьи Альбинаса. При них была телега, а на телеге, прикрытое одеялом, что-то продолговатое, неподвижное. Офицер вошел в дом, за ним три вооруженных солдата.

Где твой мужик? спросил офицер у матери.

Она глядела на него, мертвенно-бледная, не в силах выговорить ни слова. Лейтенант не рассердился, только продолжал спрашивать то же самое.

Не знаю... ушел.. далеко.. пробормотала она наконец, с трудом выговаривая русские слова.

Четверо малышей, вытаращив глаза, вцепились в материнскую юбку. Двенадцатилетняя Нийоле прижалась к старшему брату. Помолчав, офицер заорал:

Выпивки!

Мать не поняла.

Водки!

Это слово всякий литовец поймет. Мать с малышами пошла в соседнюю комнату и вернулась одна, с бутылкой в руке. Русские выпили и развеселились. Лейтенант отдал приказ. Два солдата вышли, сняли с телеги, как это уже было ясно, труп, вернулись и положили на стол.

Офицер сдернул одеяло.

Поздоровайся с мужем...

Альбинас увидел разбрызганный мозг, осколки костей, кровь... Это все, что осталось от лица. Да, это отец. Мать, совсем потерянная, смотрит и не видит.

Один красноармеец вытащил из кармана губную гармошку. Скачущие звуки казачка наполнили комнату. Солдаты обыскали дом, нашли еще водку.

Пляши! приказал лейтенант.

Мать сидела недвижно, будто ее тут и нет.

Пляши! повторил офицер.

Он достал револьвер, выстрелил в потолок. Потом прицелился в Нийоле.

Мать твою так и растак! Пляшите, сучьи дети!

Альбинас не может сказать, сколько времени они втроем плясали: он, мать и Нийоле. Потом всех троих посадили в телегу, к телу отца.

Немного позже их судили и вынесли приговор в несколько минут, только чтоб успеть поставить нужные печати. Нийоле пять лет лагерей, Альбинасу 10, а матери 20. Всем троим за бандитизм.

ТОНКИЕ ПСИХОЛОГИ

Блатной проницателен: ему часто хватает раз глянуть, чтобы знать, с кем имеет дело.

Однажды, в самом начале моей гулаговской карьеры, меня перевели в другую бригаду. А значит, надо было перейти в другой барак и пайку получать у другого старосты. Явившись к нему, я представился: "Ну вот, я Росси, Жак, меня сюда перевели, сказали, что пайку отдавать мне будете вы".

Потом уж я узнал, что он был крупный пахан, и не удивительно: блатным всегда удавалось пристроиться на таких должностях, чтоб и выгодно, и не работать.

Он ничего у меня не спросил и дал хлеб.

В то время я был еще так наивен, что мне это показалось нормальным. Лишь позже, постепенно обучаясь жизни (а ГУЛАГ в этом смысле отличная школа), я стал задумываться. Как это староста барака так легко отдал (в лагере "выдал" не говорят) кровную пайку, по которой все так страдают, типу, которого в первый раз увидел.

Однажды я не выдержал и спросил его.

У меня, знаешь, нюх! отвечал он. Я людей чую. Я сразу увидел, что ты фраер, да еще из фраеров фраер. Наверняка слишком глуп, чтобы потребовать законную пайку, если права не имеешь!

Еще один пример этого исключительного чутья. Это тоже было в самом начале моих лагерей. Я как умел, неловко старался выбиться, будто цыпленок, из скорлупки своей культуры...

Это было в Дудинке, на берегу Енисея. Наша бригада грузила лес из кучи, наваленной как попало. Две бригады работали по обе стороны этого нагромождения древесных стволов. Их втаскивали на товарные платформы с помощью длинных железных крючьев. По мере того как гора леса уменьшалась, бригады сходились все ближе. Другая бригада состояла по преимуществу их блатных. Один из них не переставая осыпал меня бранью, угрожал мне своим крюком. Я не мог понять, чего он ко мне привязался, но и глазом не сморгнул. Не дам же я, рисковавший в Испании жизнью ради счастья всего человечества, запугать себя жалкому отбросу общества а раз он здесь, в лагере, значит, отброс общества (как я тогда заблуждался!).

Дойдя до меня, он посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

Не-е, ты не сука. У тебя глаза человека.

И опустил свой крюк. Инцидент исчерпался.

Потом мои товарищи объяснили, в чем дело: в шапке.

Когда из Бутырки отправляли на этап, зэки, которым нечего было надеть, могли купить старую одежду у тюремной администрации. У меня в то время была мягкая парижская шляпа, в которой меня арестовали. Один мой сокамерник, смеясь, заметил, что она будет совершенно неуместна там, куда мы держим путь. И на свои деньги великодушно купил мне замечательную темно-синюю фуражку с желтым околышем. Подарок оказался отравленным: как я узнал впоследствии, это была старая форменная милицейская фуражка...

Понятно, мой блатняк думал, что перед ним бывший милиционер. Но, поглядев поближе, убедился, что ничего похожего.

Блатной сразу знает, с кем имеет дело. Профессиональный рефлекс. Для него это часто вопрос жизни и смерти.

 

Продолжение следует: часть 10-я
[в следующем номере газеты - 14.03.02]

Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4399, 07 марта 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...