ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 11-я

ХОРОШАЯ ШУТКА

Алоиз-австриец уже три года жил в бараке блатных это была "отрицаловка", отказчики от работы. Кое-как освоив русский, этот начинающий урка был назначен дневальным: ходил за кипятком и пайками, поддерживал в бараке порядок. Все это не требовало особой затраты сил. Даже если иногда ему и приходилось выполнять нелегкую работу, он оставался сам себе хозяин: никто не отдавал ему приказов.

Гришка был блатняк и, как все блатные, внушал страх. Да и вид его не обещал ничего хорошего: хриплый внушительный голос, лицо, испещренное оспинами и мелкими шрамами, стальные зубы, рыжая шевелюра и длинный шрам через весь лоб.

Сломанный Нос тоже был блатной. Он был кладовщиком на продовольственном складе эту должность начальство охотно предоставляло уркам: кто лучше их предусмотрит все хитрости потенциальных воришек? А уж если они сами там попользуются, то всегда с молчаливого одобрения, а то и при соучастии начальника.

Сломанный Нос был крупный, крепкий и довольно молчаливый. И вежливый, как бывают некоторые блатные: кроме самых близких дружков, он ни к кому не обращался на "ты". Главное же, у него было очень развито чувство юмора.

На нашем лагпункте тогда, исключительное дело, находились мужские и женские бараки. У Гришки там была лагерная жена. И в один прекрасный день Сломанный Нос с ним поспорил, что поимеет его Машу.

Зная, какой ужас он внушает своему окружению, включая белокурую, розовощекую и хрупкую Машу, Гришка был уверен, что ей и духу не хватит ему изменить.

Но Сломанный Нос умел извлекать пользу из своей должности: он поменял какие-то продукты на женские тряпки, что и позволило ему заманить Машу к себе в барак.

Слушай, старик, сказал он тогда Алоизу. Маша, Гришкина баба, придет сюда со мной пое...ться. Ты придерживай простынку, которой завешены нары, чтоб нас никто не потревожил, да заготовь ведро холодной воды с кусками льда. Как я кончу, тут же уберусь. А ты срывай простыню и выливай ведро Маше между ног.

Как уговорено, Алоиз в надлежащий момент опрокинул ведро ледяной воды в надлежащее место. Маша, ополоумев, соскочила с нар и пустилась наутек. Забыв свои красивые туфли, подарок милого Гришки.

Этого-то и надо было Сломанному Носу, чтоб доказать, что он по-честному выиграл спор. Выигранные пол-литра 95-градусного спирта они выдули с Гришкой вместе.

Маше очень повезло: Гришка ее не убил, только избил до полусмерти. Несколько недель она пролежала в больнице.

МЕЖДУ БЛАТНЫМИ

Лагерному начальству больше не удавалось остановить кровавое сведение счетов между ворами и суками. Каждый день происходили новые убийства, и это снижало человеческое поголовье, а пополнение предвиделось не раньше как через полгода, когда Енисей освободится от своего ледяного панциря. Вдобавок убийства сеяли панику среди фраеров. Воры в законе, настоящие блатные, так сопротивлялись начальству, что заставить их работать не было никакой возможности, а послушным фраерам одним приходилось вкалывать. Такое положение дел срывало выполнение плана, а значит, начальники могли лишиться премий за его перевыполнение.

Тогда начальство приняло решение разделить противников, отделив друг от друга два сектора лагеря запреткой это полоса территории шириной метра в полтора, с обеих сторон огражденная колючей проволокой. Часовые с вышек без предупреждения стреляли в каждого, кто осмеливался ступить на запретку. После этого число убийств резко уменьшилось.

Но те, что чувствовали себя сильнее, не желали этого навязанного перемирия. И вот они надумали прорыть ход в почти метровом слое снега, плотно покрывавшем землю. Дело непростое, технически нелегкое, однако оно удалось. Но прежде чем атаковать лагерь противника и перерезать врагов во сне, надо произвести разведку, выяснить, на каких нарах спят Иван Карзубый, Гришка Рябой, Абдурахман Чучмек и другие, самые опасные главари.

В один прекрасный вьюжный вечер Сашка пробрался разведчиком во вражеский барак. Большинство его обитателей, около двухсот человек, были фраера блатных было, может, всего десяток. Они, разумеется, занимали лучшие места в глубине барака. Саша замешался среди фраеров, нашел себе место на нарах вблизи двери и лег как все, натянув шапку на глаза: холодно. Отсюда он сможет вести наблюдение, оставаясь незамеченным. Да только вот...

Тебе не хочется горяченького? раздался дружелюбный голос, и его похлопали по плечу. Ты ж, должно быть, промерз и оголодал, бедняга!

Сашка побледнел. В голове у него все смешалось. Как избежать смерти, да еще и, как он предчувствовал, мучительной? Его любезно позвали в угол к блатным, у печки, где его ждал дымящийся котелок. Не может же он сказать, что не голоден? Фраера всегда голодны не то что блатные: они себе хозяева, им ишачить не надо.

Не зная, что сказать, Саша смирился и решил продолжать свою игру. Встал, пошел за тем человеком... В конце концов бывают и у блатных такие великодушные, совершенно бескорыстные порывы... Он начал есть через силу. Блатные ему изо всех сил сострадали, сочувствовали бедолаге-фраеру, который только что закончил свой тяжелый рабочий день. Один даже подал ему большой кусок сахару. Другой целую пайку...

Миша, разожги огонь посильней, приказал Гришка Рябой. Бедняга насквозь промерз!

Сашке задают вопросы, его жалеют...

А кстати, кто у тебя бригадир?

Сашка что-то бормочет... Сыплются новые вопросы, он все больше запутывается. И все это время Миша трудится у печки. Толстый металлический лист, покрывающий плиту, наливается красным, алым, белым. Один блатной начинает наигрывать на балалайке. Другие заводят песню. Орут во всю глотку.

Игра в кошки-мышки кончилась. Два весельчака заламывают Сашке руки и связывают проволокой за спиной. То же самое и ноги. И р-р-раз! бросают на печку. Одежда на нем загорелась. Жуткий вой. Стоны. Тошнотворный запах горелого мяса. Балалайка и хор разгулялись, но вопли все равно слышны. Потом они слышатся все реже. И, странное дело, когда все уже как будто кончилось, раздался жуткий единственный крик. Хор и балалайка утомились. Запах горелого мяса непереносим. Блатные открывают дверь и бьют окна. Снаружи 25 градусов мороза. Двести фраеров делают вид, что спят. Они знают: окажешься свидетелем подвигов блатных головы не сносить.

Когда при последнем вопле я поднял голову, огромная лапа моего соседа Петро тут же прижала меня к нарам. Сказать он ничего не сказал.

Только наутро он привел мне одно из главных правил гулаговского хорошего тона: "Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу". Он-то это знал давно: впитал еще в колхозе, а потом в Красной армии.

Тебя этому не учили в твоем университете, а? сказал он мне с доброй улыбкой.

 

Продолжение следует: часть 12-я
[в следующем номере газеты 28.03.02]

Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4401, 21 марта 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...