ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 13-я

БРИГАДИР ЧЕРЕПАНОВ

Наша бригада вкалывает вовсю. И вдруг нарядчик! Какого черта он сюда явился?

Он направился прямо к бригадиру Черепанову.

Пошли!

Это еще куда?

Увидишь.

Черепанов оставил нам какие-то инструкции, а сам ушел с нарядчиком.

Кончился рабочий день, мы вернулись в барак, где и нашли Черепанова серьезного, торжественного. Толпа зэков из других бараков, тоже все с торжественным видом, уже окружила его.

Они меня оправдали! восклицает он. Освобождаюсь.

Жертва «большой чистки», как и миллионы других, Черепанов был осужден «по всей строгости закона» на 10 лет лагеря за контрреволюционные преступления, которых, естественно, не совершал. Он уже отбыл шесть лет.

Потом еще долгие годы зэки со всеми подробностями рассказывали, как пришел нарядчик на стройку за Черепановым, как привел его к самому оперу и как тот протянул руку (зэку!) и сказал:

Ну, товарищ Черепанов... да-да, он так и сказал: «товарищ», партия и советское правительство разобрались в твоем деле. Они постановили оправдать тебя и строго наказать тех, кто писал на тебя ложные доносы. Партия и правительство твердо стоят на страже правосудия!

Происходило это во время войны. Попав на фронт, Черепанов очень скоро пал на поле брани «за родину, за Сталина», не успев даже повидать жену и четверых детей. Это, впрочем, вряд ли получилось бы у него легко: как «члены семьи врага народа» они, должно быть, прозябали где-то во глубине Сибири. Может быть, в один прекрасный день они и узнали, что их отец и муж «погиб смертью храбрых». А значит, теперь могут постараться получить за него пенсию.

БРЕВНО

Нас шестеро и два конвоира. У одного винтовка со штыком наизготовку, другой держит на поводке немецкую овчарку, исходящую бешеным лаем. Малого не хватает, чтобы вцепилась зубами в кого-нибудь из нас. Конвоиры в меховых ушанках, овчинных шубах, валенках выглядят огромными. Они брызжут здоровьем, лица у них розовые, хорошо откормленные. Мы им завидуем.

Медленно продвигались мы по глубокому снегу, стараясь ставить ногу в след того, кто идет впереди. Во главе нашей цепочки Борис.

Конвой перегнал нас через покрытый льдом Енисей. Река здесь двухкилометровой ширины, а лед толщиной почти в два метра. Вот мы наконец и прибыли, пройдя от лагеря четыре километра. Подойдя ближе, мы увидели гигантское бревно, целый древесный ствол, покрытый снегом. Изнанкой рукава Борис очистил от снега кончик ствола и хмуро сказал:

Лиственница.

Это самое тяжелое дерево. Бревна сплавляют летом. Это выброшенное на берег бревно добрый метр в диаметре и метров восемь длины. Весит оно, должно быть, три-четыре тонны.

Борис счистил ногой снег, и тут мы обнаружили, что бревно не просто лежит на земле, а прочно в ней застряло. В теплое время берег был залит, а когда вода сошла, бревно увязло в грязи. Теперь все это вместе ледяная глыба, твердая как камень. Мы приуныли. К тому же, как только мы остановились, мороз стал пронизывать до костей.

Через полчасика прибыл прораб. Он уголовник, бесконвойник ходит сам как хочет, вот и опоздал. Он объяснил Борису, что мы должны делать, и направился в свою «контору» хибару, занесенную снегом.

Пошли мне кого-нибудь растопить печку и поддерживать огонь! крикнул он Борису.

«Господи Боже мой! Меня, меня!» думал каждый из нас. Борис не колеблясь послал Агафона, восьмидесятилетнего крестьянина. Агафон исхитрился извлечь из-под снега несколько веточек на растопку и пошел. Нас было шестеро теперь осталось пятеро.

Борис объяснил, что мы должны делать: ломами и кирками выбить бревно из ледяного панциря, чтобы трактор потом мог взять его на буксир. На этом Борис отправился в «контору» составлять рапортичку, от которой зависит наше питание. Мы прекрасно понимаем всю жизненную важность этого документа, благодаря которому, разыгрывая всю гамму подробных и сложных «технических норм» и пуская в ход свои личные отношения с прорабами и учетчиками, Борис может обеспечить нам хоть и недостаточный, но не совсем голодный паек. Чтобы составить рапортичку, полагается заполнить стандартную ведомость, но ведомостей администрация не выдает, и приходится выкручиваться. Бумага товар редкий (не только в лагере), приходится использовать порезанные на куски мешки из-под цемента, остатки фанеры, бересту... Короче говоря, мы понимаем, что Борису предстоит заняться делом сложным и тонким. Но нас-то теперь всего четверо лицом к лицу с этим огромным стволом лиственницы.

А вот уж и не четверо: Валерка Рябой в свою очередь направился к «конторе», откуда уже вьется дымок. Он блатной: воровской закон не велит ему вкалывать. «Вор ворует, остальные вкалывают», говорит пословица. Этот закон нам уже давно вбили в голову. За наш счет, разумеется. Но почему Рябой согласился идти с нами? Наверно, он думал, что нас поведут туда, где мы работали вчера и где он может встретить других воров и провести кой-какие «операции». Конвой не сообщает, куда нас ведут, они довольствуются все теми же неизменными словами: «Шаг влево, шаг вправо считается побег. Конвой стреляет без предупреждения. Понятно?»

Только за несколько часов отчаянных усилий ухитрились мы втроем выдрать ствол лиственницы из мерзлой земли. Все это время половина нашего состава сидела в избушке. Вместе с прорабом и конвоирами. Конвоиры, правда, время от времени по очереди выглядывали наружу: проверяли, тут ли мы, не сбежал ли кто. Изнутри, через замерзшее окошко, они нас видеть не могли.

ГЛУПОСТЬ

Дело серьезно: ко мне в одиночку явился корпусной. Неслышными шагами. Даже замок не заскрежетал. Вертухай, открывший ему дверь, остался снаружи, с ключами в руке, не запирая. Согласно правилам тюремного распорядка.

Год у нас на дворе 1948-й, место действия следственный изолятор Норильлага, за Полярным кругом. Его «обитатели» каторжники, подозреваемые в том, что совершили новое преступление во время отбывания срока за предыдущее. Уголовники, главным образом блатные, рецидивисты и убийцы. Политических вроде меня очень мало, и я сижу в своей одиночке вот уж скоро два года. С уголовными камерами у надзирателей нет ни минуты покоя: драки, поножовщина, чуть что колотят в двери, так что те трясутся. Моя камера в сравнении с этим должна казаться надзору тихой пристанью.

Корпусной выговаривает мне по-отечески, словно огорчен проказами своего отпрыска:

Вы же не бандит! Вы же образованный человек что это вам вздумалось заниматься такими глупостями?

Его голос в моей камере гудит, как в бочке. И вертухай снаружи разобрал только последние слова. Другой надзиратель, проходя мимо, заинтригованно спрашивает:

Что происходит-то?

Глупостями занимается! категорическим тоном отвечает мой вертухай.

А-а, понимающе отвечает тот.

В стране Советов любая информация, сообщаемая лицом, официально «компетентным», считается истиной в последней инстанции.

Что же касается «глупости», то вот в чем было дело: обломком гвоздя я попытался выцарапать на алюминиевой миске: «Петри стукач». Я провел с ним много лет за решетками и колючей проволокой, и вот оказалось, что он стучит. Благодаря ему я осужден заново, на этот раз на 25 лет тюрьмы строгого режима. Когда раздают еду, миски уносят и приносят, и я хотел предупредить других о стукаче.

К сожалению, отеческое вмешательство корпусного удушило мой проект на корню.

МОЗГИ

До своего ареста в 1937 г. Александр Фомич был начальником отдела в наркомате тяжелой промышленности. Рабочий от станка, он сделал карьеру благодаря партийному рвению.

Но за долгие годы бюрократической службы он не забыл свою старую профессию и, прибыв в лагерь, сумел устроиться наладчиком в ремонтный цех, спасшись от общих работ.

Он был действительно хорошим рабочим, и ему поручили обучать учеников. Александр Фомич особенно расположился к одному из них, Юрику, 12-летнему уголовнику, который напоминал ему внука Мишу. Перед Юриком еще целый мир, еще все открытия впереди.

Однажды, вернувшись из своих вылазок, Юрик ворвался в цех возбужденный, с блестящими глазами.

Дядя Саша! Я не знал, что мозги серые! закричал он, восхищенный этим невероятным открытием. Гришка Зверь так врезал Ивану по башке железякой! У Ивана черепушка треснула, и стену забрызгало. Серым... Я сразу понял, что это мозги. Я этого никогда раньше не видел человеческих мозгов!

 

Продолжение следует: часть 14-я
[в номере газеты за 11.04.02]

Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4403, 04 апреля 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...