ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 15-я

СТЫД

Как гордо он выглядел в своем мягком кожаном пальто, когда в 37-м году его привели в нашу бутырскую камеру. Впрочем, он, казалось, не особенно удивлялся этому повороту колеса фортуны. Старый большевик, он, должно быть, немало знал о нравах и обычаях партии ЛенинаСталина.

Лацис был рабочим из Риги, большевиком первого призыва. В октябре 17-го он принимал участие в штурме Зимнего. Всегда верный партии, он сделал головокружительную карьеру и в начале 30-х был начальником управления в наркомате нефтяной промышленности.

Я потерял его из виду во время перевода зэков из камеры в камеру. Такую перетряску проводят в тюрьме регулярно, чтобы помешать зэкам сдружиться. Чем могут быть такие группы друзей? Исключительно «контрреволюционными организациями», не имеющими иной цели, кроме «умысла на свержения советской власти».

И вот два года спустя Лацис снова попался мне на глаза. Наши «дела» были закончены, мы оба получили приговор от невидимок из ОСО и оказались в одном и том же этапном эшелоне на пути неизвестно куда.

Когда, пробыв несколько недель в пути, мы наконец прибыли на место, нас разделили. Но, как пишет Евгения Гинзбург, этап через самое большое в мире государство приключение долгое и нелегкое, в котором между «путешественниками» нередко завязываются прочные связи солидарности. Поэтому, когда еще шесть лет спустя, в 45-м, мы встретились как близкие друзья.

На этот раз мы были за Полярным кругом, во 2-м лаготделении Норильлага (а всего их было около двух десятков, рассеянных по территории площадью больше Франции). Срок моего друга, как и мой, подходил к концу. Увы, оба мы знали, что в подавляющем большинстве случаев политическим накануне истечения срока сообщали, что они оставлены в заключении «впредь до особого распоряжения на основании инструкции НКВД N224». Эту меру применяли и к некоторым уголовникам, прежде всего осужденным за бандитизм. Применять ее начали 23 июня 1941 года, на следующий день после нападения Германии на СССР. Парадоксально, но некоторые политзэки, сами ставшие ее жертвами, но продолжавшие твердить о своей преданности советской власти, пытались оправдать эту скандальную и беззаконную меру:

Теперь, когда наша страна воюет с самым страшным врагом, какого когда-либо видело человечество, вполне нормально, что советское правительство делает все, чтобы защитить свои тылы от пятой колонны...

Но ты-то, ты же не враг советской власти!

Конечно, но правительство-то этого не знает!

В один прекрасный день и мне, как множеству других, сообщили, что я задержан «впредь до особого распоряжения на основании инструкции НКВД N244». Я попросил ознакомить меня с этим документом. Начальник лаготделения был крайне удивлен: до сих пор никто из тех, кого касалась эта директива (а у него под началом было две-три тысячи зэков), не проявил желания увидеть текст инструкции. Для зэков, как и для начальства, это был рок.

Что еще за выдумки во что бы то ни стало увидеть инструкцию! сказал мне начальник. Я и сам ее в руках не держал. Да и все равно я вас отсюда не выпущу, пока не получу письменного приказа со всеми подписями и печатями. Так в чем же дело?

Он как будто развеселился.

И даже мой друг Лацис удивился моему требованию.

Прошло два года, и я без всяких объяснений был освобожден. То есть это только называется «освобожден» меня отправили на поселение по другую сторону колючей проволоки. Без всяких документов, кроме справки об освобождении, с которой я должен был каждые две недели отмечаться в милиции. На ней фигурировало строгое предупреждение о том, что если с момента, когда поставлен последний штамп, прошло больше двух недель, справка перестает быть действительной, а ее владелец будет рассматриваться как находящийся в побеге и подлежать уголовному преследованию. Эрзац свободы, а все-таки!.. Лацис же продолжал дожидаться своей очереди. Мне было стыдно: почему меня освободили, а его нет? Не узнаешь...

Прошел еще год, и совершенно неожиданно освободили и моего друга. Но ему выдали настоящий паспорт, и он мог вернуться домой, в Москву, за семь тысяч километров от лагеря.

Я же был арестован несколько месяцев спустя и на этот раз получил 25 лет.

У меня больше не было причин испытывать стыд.

МАШИНА ДЛЯ ЧТЕНИЯ МЫСЛЕЙ

Скрипучий голос тихонько выводит мелодию. Ужасно монотонную и все ту же самую целыми часами. Это Анатолий Павлович, бухгалтер. Склонившись над бухгалтерской книгой, он терпеливо вносит в нее все новые столбики цифр. Он неторопливо окунает перо в вездесущие фиолетовые чернила. И напевает. Без остановки. Иногда он кладет ручку, крутит рукоятку арифмометра этой древней вычислительной машины. Тогда пение останавливается, и слышны только сухие, решительные обороты рукоятки. Анатолий Павлович бросает взгляд на результат, желтыми от табака пальцами снова берет ручку и вписывает полученную цифру. И досадное мурлыканье возобновляется. Я с ума сойду! Как положить конец этой пытке?

Ай-яй-яй, уговариваю я сам себя, как это я себе позволил злоупотребить словом «пытка»? Да могу ли я жаловаться, уютно расположившись в конторе, под крышей, в тепле и тоже с ручкой в руке? Я-то, вчера еще с утра до вечера таскавший тонны угля, продрогнув, истекая потом, весь пропитанный угольной пылью, проникающей во все поры! Нынешним привилегированным положением я обязан Володе, прорабу на погрузке. Несколько лет назад мы были вместе на этапе в вагонзаке от Москвы до пересыльного лагеря в Красноярске, потом в трюме баржи до Дудинки. За три месяца мы проделали семь тысяч километров, а это сближает. Володя узнал меня, когда мы разгружали баржи с углем, и нашел мне место в конторе.

Вот повезло! Уже конец августа, начинается заполярная зима. Мне поручено расчерчивать на обороте старых документов формуляры, которые так любит советская власть и которых ей так ужасно не хватает.

Но как остановить это раздражающее мурлыканье? И я нахожу средство. Прежде чем получить срок за растрату, Анатолий Павлович служил в Арктике, в приемном пункте пушнины, куда охотники-туземцы были вынуждены сдавать добытые шкурки по государственной цене. Он хорошо знал и эти места, и обычаи этих малых народов. Чтобы он заговорил а значит, прекратил свое ужасающее пение, я не перестаю его обо всем этом расспрашивать (другой темы я не нахожу...). Он отвечает с удовольствием. Но, как только он все сказал, тут же снова начинает мурлыкать. А я снова начинаю забрасывать его вопросами и все о том же. На большее мне не хватает воображения.

Почему я прямо не попросил его не напевать свою песенку? Ну, во-первых, Анатолию Павловичу шестьдесят лет, а мне тридцать. Было бы невежливо делать ему замечание (это остатки моего долагерного воспитания, от которых я все еще никак не могу избавиться). А во-вторых, я уже научился никогда не показывать своих слабых мест, иначе враг поспешит прямо туда ударить; а в этом безжалостном мире враг тебе, реальный или потенциальный, кто угодно.

Зима прошла, и вот в начале мая по приказу начальника меня перевели в БУР барак усиленного режима. И без всяких объяснений! В БУРе тебя мало что посылают на общие работы, но, главное, после работы, запирают в бараке на окнах решетки, на двери замок, параша внутри, в то время как все остальные свободно ходят по зоне.

Середина сентября, снова наступила зима. Снежная шуба, покрывшая тундру, с каждым днем все толще, ветер все ледянее, мороз кусает. А меня наконец освободили из БУРа. И опять без объяснений. Только начальник мог бы дать мне разгадку. Я записался на прием, был принят, и, что еще более поразительно, начальник дал мне объяснения:

Нам сообщили, что вы собираетесь бежать. Ваш интерес к нравам туземцев был подозрителен. Вот почему все теплое время года мы продержали вас в надежном месте.

Но отсюда же невозможно бежать! воскликнул я, ужасно удивленный.

Знаю, знаю. Однако все попытки побега происходят весной.

Да я никогда не собирался бежать!

Откуда мне знать, что у вас в голове? Машину для чтения мыслей еще не изобрели!

На короткое мгновение я даже посожалел, что не изобрели. Может быть, тысячи ни в чем неповинных жертв, не имевших ни малейшего умысла против советской власти, остались бы на свободе...

А на Анатолия Павловича я не обиделся. Не донесешь о чьем-либо подозрительном поведении сам автоматически станешь соучастником, и Анатолий Павлович это прекрасно знал. На его взгляд, мой интерес к этому «некультурному» населению Арктики ясно показывал, что я готовлю побег.

Правда, меня на этот счет не допросили. И правильно сделали. Как доказать отсутствие намерения?

 

Продолжение следует: часть 16-я
[в номере газеты за 25.04.02]

Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4405, 18 апреля 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...