ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 17-я

РАЗДЕЛЕННОЕ СЧАСТЬЕ

Полковник Армштер сидел в берлинской тюрьме Моабит по делу о покушении на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года. Генералы, против которых были найдены серьезные улики, все были казнены. Полковник Армштер, как и несколько других, избежал смертной казни за недостатком доказательств участия в заговоре. Поэтому они были в живых, когда Красная армия взяла Берлин в мае 45?го.

Не знаю, что произошло дальше. Но в один прекрасный июньский день 1955 года в камере Александровского централа я стоял с миской в руке прямо за полковником Армштером в очереди за полуденной баландой. Как и все мы, полковник был тощ, наголо острижен и одет в полосатую каторжную робу. Нас было десятка три выстроившихся перед запертой дверью. Открыта только кормушка: ее дверца откидывается внутрь камеры горизонтально, что позволяет ставить на нее миску. Подавальщица возле бака в коридоре берет миску левой рукой в перчатке сомнительной чистоты и, энергично помешав содержимое бака правой рукой с половником, наливает положенную норму баланды в миску и ставит ее на дверцу кормушки. Владелец молитвенно принимает миску в обе руки, рискуя обжечься (миски алюминиевые), и торжественно удаляется.

Женщине далеко за тридцать, она не красива и не накрашена. Выражение лица у нее не злобное: она просто делает свою работу, вот и всё. Мы ей даже признательны: она все-таки каждый раз мешает баланду в баке, жидкую-жидкую, но на дне осело немного гущицы кости, если баланда рыбная, кусочки сухожилий, если мясная. Наша подавальщица старший сержант войск МВД, но она никогда не надевает форму и одета, как простая русская крестьянка. Начальство смотрит на это нарушение сквозь пальцы: мы все-таки за семь тысяч километров от Москвы. Мы между собой любовно называем ее Машей.

Маша пошевеливается скоро и точно. Очередь к кормушке подвигается быстро. Скоро подойдет черед полковника Армштера. Мы прерываем наш разговор по-французски о сокровищах знаменитого этнографического музея в Берлине. Полковник ставит миску перед Машей и очень вежливо говорит ей: "Kartoffel!"

Он уже одиннадцатый год в советских тюрьмах, но до сих пор не выучился языку Пушкина и Ленина. К счастью, оказалось, что по-русски картошка как и по-немецки, "картофель". Через плечо полковника я успеваю заметить обезоруживающую улыбку Маши: она беспомощно машет половником, словно извиняется (говорить с нами надзорсоставу не разрешено разве что отдавать приказы).

Прежде чем отойти со своей миской, полковник оборачивается ко мне, весь сияя, почти торжествуя: "Если бы у нее было, она бы мне дала!"

Я тронут тем, что своим счастьем он поделился со мной.

АХ, ДЕВОЧКИ!

Наш этап был отправлен из Александровского централа в неведомом направлении. Как всегда. И вот мы на Иркутской пересылке. Нас в камере два десятка: несколько австрийцев, немец, престарелый купец из Мукдена, профессор-экономист, он же генерал Гоминдана Ван Цзефу, несколько полууголовных, полуполитических типов, среди которых особо выделяется рецидивист, почти всю жизнь просидевший в тюрьме, и, наконец, юноша, сын украинского патриота.

На дворе февраль 56?го, скоро будет три года со смерти Сталина. Австрийцы и немец уверены, что их везут на запад, чтобы передать в руки союзников. Мукденский купец, в своем китайском платье выглядящий огромным, помалкивает. Что же до Ван Цзефу, друга мукденца, то он заверяет нас, что правое дело в конце концов восторжествует над большевиками, только не знает, когда и как. Юный украинец в свою очередь уверен, что украинский вопрос это ключ ко всей мировой истории и что скоро Украина обретет независимость. А уголовно-политические не верят ни во что и ни в кого.

Но есть кое-что, интересующее всех нас, кроме старика-мукденца: в соседней камере девочки! Все они уголовницы. Мы нашли способ заговорить с ними через окно. Рецидивист тихо напевает им сентиментальные романсы. Вместо аплодисментов они колотят в стенку.

В пересыльных тюрьмах вообще царствует некоторая распущенность насчет соблюдения режима. Надписи и рисунки иногда подолгу остаются на стенах, и никто их не стирает. Генерал Гоминдана, ветеран советских тюрем, обращает мое внимание на один из неприличных рисунков, где с тщательно выписанными деталями изображена женщина, широко раскинувшая ноги.

С женской камерой мы установили беспроволочный телефон. Это очень просто. Чтобы говорить, приставляешь кружку дном к стене и говоришь прямо в нее, ртом вплотную. С другой стороны наоборот: прижимаешь ухо к донышку. Это не высший класс звуковой аппаратуры, но разобрать, что говорится, можно. Зато вертухай в коридоре ничего не слышит. Тем более что здесь, в отличие от обычной тюремной тишины (нарушать ее запрещено правилами внутреннего распорядка), стоит постоянный шум: по коридорам водят заключенных взад и вперед.

В конце концов с двух сторон стены завязываются романы. Австрийцы из нашей камеры получают посылки из-за границы, и экзотические сладости, которые удалось передать нашим соседкам, вероятно, подействовали. Каждый нашел себе избранницу.

В какой-то день одна девушка объявила своему ухажору, что ей удалось выломать металлическую ножку от нар. Она принялась долбить дыру в стене. Разумеется, ножка от нар не лучший инструмент, особенно учитывая, что тюрьма думаю, начала века выстроена прочно, но, сменяя друг друга и пользуясь благоприятствующим шумом, женщины могут работать целыми часами. И в конце концов... В конце концов, по прошествии нескольких дней, ножка от нар проходит сквозь стену.

Наши парни лихорадочно хватаются за нее и берутся за работу в свою очередь. Расширяют дыру. Уже можно пожимать друг другу руки... Дело продвигается отлично если и дальше в таком темпе, то скоро можно будет ходить из камеры в камеру! Надзиратели, которые два раза в день приходят пересчитывать нас, ничего не замечают. Чтобы обнаружить дыру, им следовало бы догадаться заглянуть под нары.

Атмосфера электризуется. Только мукденский купец остается невозмутимым. Будто статуя. Когда я завязываю с ним разговор, чтобы освежить свои знания китайского, он ни намеком не упоминает о ведущейся операции: он не в курсе. В его вселенной, как в ГУЛАГе, все соблюдают три нерушимых правила: "Ничего не видеть, ничего не говорить, ничего не слышать", у японцев символизируемые тремя обезьянами: первая прикрывает ладонями глаза, вторая рот, третья уши. Я еще помню эту тройную статуэтку из слоновой кости на консоли в стиле Людовика XIV в нашей гостиной когда я был ребенком, она меня зачаровывала. В Советском Союзе самые ничтожные слова всегда могут превратиться в смертельную западню.

Зато профессор Ван Цзефу приходит во все большее возбуждение. За десять лет, которые он просидел в тюрьме, у него было не очень-то много случаев встретить женщину. А они явно не оставляют его равнодушным. Но в то же время он встревожен. Всё непременно откроется, и дело получит серьезные последствия.

Мы внимательно следим за ходом работы. Даже те, кто не долбит и "ничего не видит", знают положение дел: дыра уже расширена, можно прикоснуться друг к другу, увидеть лицо... Закончив рабочий день, наши труженики старательно моют руки, чтобы не привлекать внимания вертухаев.

И вот наконец дыра достигает таких размеров, что завтра, нет никакого сомнения, мы сможем наконец по-настоящему "побрататься"...

Увы! Ровно в этот вечер, после отбоя, в камеру входит корпусной в сопровождении двух вертухаев. Они направляются прямо к дыре, приказывают нам собрать вещи и разгоняют нас по разным камерам.

Вот оно как. В последнюю секунду все рухнуло.

И все-таки мы избежали карцера: слава Богу, пришел приказ на отправку этапа...

 

Продолжение следует: части 18-я и 19-я
[в номере газеты за 16.05.02]

Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4407, 2 мая 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...