ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 20-я

СЫНОК!

Москва, 1937. Сталинский террор в самом разгаре. Нас 80 с лишним в камере на 35 человек. Август, и мы задыхаемся. В большущем чайнике ни капли воды. Кипяток выдают по часам, и мы свое уже получили. Камерные мудрецы обсуждают жгучий вопрос: как бы это попросить воды без того, чтобы эту просьбу истолковали как проявление недовольства и, более того, коллективного недовольства, что крайне опасно? И как обращаться к вертухаю? Хоть это и рядовой надзиратель, но ведь он представляет советскую власть выходит, самого Сталина? Надо сказать, что все наши мудрецы до самого ареста были большими партийными шишками, столпами режима. Изумленные своим невероятным приключением, они неустанно протестуют, клянясь в безупречной верности марксизму-ленинизму. Они упорно считают, что в их случае произошла достойная сожаления ошибка и вскоре все разъяснится. И тогда их быстро вернут на их высокие должности. Среди них бывший завотделом ЦК, бывший директор шахты, бывший комдив танковых войск, бывший профессор марксизма-ленинизма из Высшей партийной школы... И тому подобные.

Старый седой рабочий, единственный в нашей камере пролетарий, вылезает со своего места из-под нар и идет к параше. Облегчаясь, он прислушивается к ученым дискуссиям мудрецов. Если ему не очень-то понятен их жаргон, суть дебатов он сразу схватывает, берет чайник, молча идет к двери и решительно стучит. Вертухай открывает кормушку.

Чего надо?

Старый рабочий показывает ему чайник, слишком большой, чтобы пройти в кормушку, и говорит совершенно естественным тоном:

Принеси-ка нам воды, сынок!

Через несколько минут мы услышали, как вертухай ставит чайник на пол и открывает дверь:

Держите!

Немедленно выстроилась очередь жаждущих мудрецы стояли первыми.

ЕЖОВ

Эту фамилию я знал еще до ареста. Ежов был министром внутренних дел СССР, или, как тогда называлось, наркомом. Каждый день вся печать восхваляла его заслуги в беспощадной борьбе с врагами народа, этими гнусными контрреволюционными паразитами, которые изо всех сил пытаются затормозить наше шествие к светлому будущему. «Сталинского наркома Ежова» я видел на рисунках Бориса Ефимова, где он искоренял всю эту сволочь. На одном рисунке врага народа душил мощный кулак, одетый в ежовую рукавицу. Каждый день газеты сообщали нам новые имена разоблаченных предателей.

Мы тогда, целая компания молодых иностранных коммунистов, жили на подмосковной даче. Все как один мы были убеждены, что только коммунистическая революция сумеет установить царство социальной справедливости во всем мире, идя по пути, начертанному Лениным и его гениальным, непогрешимым продолжателем Сталиным. Разве не говорилось: «Сталин это Ленин сегодня»? И все-таки двое-трое наших товарищей, как ни бились, не могли понять, каким образом в рядах предателей оказался Зиновьев, верный товарищ Ленина, блестящий и преданный делу председатель Коминтерна. И что же? Очень скоро все они бесследно исчезли, и больше никто ничего о них не слышал.

А вскоре я и сам оказался в Бутырской тюрьме. Я нервничал, но был глубоко уверен, что в ошибке разберутся... «Ошибка» тянулась больше двадцати лет, за которые я, в частности, успел понять, что Ежов был вовсе не благородным искоренителем гипотетических паразитов, а циничным и жестоким палачом. Хуже того: что по приказу Сталина и во имя идеалов марксизма-ленинизма я и его возвел в идеал.

Провластвовав каких-нибудь года два и истребив за это время миллионы людей, Ежов и сам исчез без суда, как и его неповинные жертвы. И сам он, и сотни его подчиненных. Феномен, хорошо известный в стране советов: «ликвидация ликвидаторов». Ненужных свидетелей надо убирать таково нерушимое правило. Ежов, вероятно, это правило знал но знал и то, что выхода у него нет.

Спустя много лет где-то в Сибири этапный случай свел меня в одной камере с человеком, который в детстве учился вместе с Ежовым. В начале тридцатых он приехал в Москву из провинции и пошел к своему старинному однокашнику, тогда уже крупному партийному чиновнику. Ежов принял его с распростертыми объятьями, нашел ему и его жене хорошую работу и, того лучше, обеспечил ему редкостная привилегия! отдельную квартиру. Он еще не был сталинским наркомом.

СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ЗАКОННОСТЬ

В СССР на протяжении 73 лет коммунистической диктатуры никогда не говорилось о законности как таковой только о социалистической законности*.

1937-й, разгар сталинского террора. Около миллиона человек расстреляны. Суды творились скорые, в большинстве случаев закрытые. Секретная директива ЦК указывала, что подсудимых следует приговаривать за преступления, в которых они сознались (и которых, разумеется, не совершили). Значит, надо было, чтобы они сознавались, и применение пыток было узаконено. Но партия занимается только серьезными делами, делами государственного значения. На всякую мелочь она сил не тратит.

Во время очередного шмона вертухай обнаружил в моих вещах остатки пайки, порезанной на куски. Он составил протокол о том, что у меня изъяты куски хлеба, порезанного ножом, и дал мне его на подпись. Я отказался. Я их резал заточенным черенком ложки. Я прекрасно знал, что заключенным запрещено иметь ножи. Вертухай был явно удивлен моим отказом. Он в свою очередь прекрасно знал, что под пытками людей заставляют подписываться под куда более серьезными показаниями. И что это соответствует партийным директивам. Но есть ли директивы на такую мелочь? А без подписи нарушителя рапорт не подашь. И, значит, его не накажешь.

И вот в то самое время, как людей расстреливали миллионами, я по чисто формальным причинам избежал на этот раз карцера.

 

Продолжение: часть 21-я
[в номере газеты за 30.05.02]

Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4410, 23 мая 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...