ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 24-я

ПОБУДКА

Удары молотка об рельс. Разносясь в морозном ночном воздухе, они отдаются хрустально чистым эхом в вонючей тесноте барака. Пять часов утра. Темно. Ночь протянется еще несколько месяцев: мы же за Полярным кругом.

Но для нас начинается новый день. В нашей половине барака нас 125 человек, вплотную прижатых друг к другу на двухъярусных нарах. Доски прибиты к боковым стенам во всю длину барака, на высоте пятидесяти и ста десяти сантиметров от пола. Кто спит внизу, подымаясь, нередко стукается головой об ноги тех, кто слезает с верхних нар. Брань, свары. И без того нелегко оторваться от сна, который позволяет забыть о голоде...

До побудки Вано, дневальный, пошел забрать из сушилки наши бушлаты, обувку и портянки. Все это серое, бесформенное, латаное-перелатаное. Из-под груды отрепьев виднеются только ноги Вано. Не успел он вывалить всю груду на пол, а мы уже кидаемся, чтобы выхватить свои вещи. Нелегкое дело! Особенно трудно опознавать портянки. Не находишь своих, или по ошибке берешь чужие, или не по ошибке, а чтоб не остаться без портянок. Тычки, пинки...

Умывальники стоят в тамбуре, который делит барак пополам и откуда дверь выходит наружу. Температура здесь почти такая же, как и на улице. Вода замерзает с октября до середины мая. Но в бараке стоит бак с водой, которая не замерзает. Некоторые ловкачи набирают воды в рот, прежде чем отправиться к умывальнику, а там наполняют водой ладони, сами превращаясь в ходячие умывальники. Другие попросту дожидаются следующей бани (раз в десять дней), перед которой всем стригут головы под ноль и лобки (бороду это если хочешь). Всё одной и той же машинкой.

Между тем Вано снова явился, на этот раз с двумя ведрами кипятку на завтрак. Не думаю, что многие из нас еще помнят, что они когда-то пили чай или кофе по утрам.

Наконец наступает самый торжественный момент дня: Вано возвращается из пекарни с хлебом. Его сопровождают несколько парней из нашей бригады, самые крепкие, чтобы по дороге не ограбили. Но нет, все прошло хорошо. И вот наши драгоценные паечки положены на подстилку бригадира. Ох, как услаждаешь глаза их рыжей липкостью, как пьянеешь от их кислого запаха. Пайки от 450 до 900 граммов, и около половины веса составляет вода. Их число и вес тщательно рассчитаны в согласии с бригадирской рапортичкой, где точно указано, сколько и какой работы набежало на каждого члена бригады.

Этот хлеб основа нашего питания, самое что ни на есть важное для нас. А кроме того, хлеб в лагерях самая устойчивая ценность. Как доллар в странах Третьего мира. Пайки розданы, настала очередь горячей пищи, баланды и каши, чаще всего просяной. Поевши, мы готовимся к выходу на работу. Натягиваешь на голову ватную ушанку, завязываешь тесемки под подбородком, закутываешь тряпками шею плотно-плотно. Потом надеваешь бушлат, хорошо застегиваешь, крепко подпоясываешься веревкой, затягиваешь веревочки на запястьях и щиколотках. Все это требует времени и умения, особенно правое запястье! Будто мужик, запрягающий лошадь. Да только здесь ты сам лошадь... Много лет спустя, когда я увидел на экране телевизора, как космонавты надевают свои комбинезоны, я вспомнил наши тщательные приготовления.

Ну и вот мы готовы к выходу на 10-12 часов по морозу, который может дойти и до 40 о.

Вано останется в бараке делать уборку и стеречь наше жалкое добро. Все зэки обязаны работать, значит, и нам надо отбарабанить свой рабочий день. А уж бригадирское дело исхитряться при составлении рапортички.

Шесть утра. Новый сигнал. Все бараки изрыгают толпу усталых, серых, изможденных зэков. Никуда не денешься движемся к воротам. Там нас ждет вооруженный конвой с овчарками, чтоб вести на работу. И все мы вместе прибавим новый камушек в светлое здание коммунизма.

РАЗВОД

Зима. Еще нет шести часов. Лагерные ворота закрыты. Собственно говоря, ворота громкое слово: это двустворчатая рама из неошкуренных бревен, поперек и наискось перетянутая рядами колючей проволоки. Через нее видно, как прибывает конвой с овчарками, чтобы разводить нас по участкам. Нас уже выстроили бригадами, а внутри бригад пятерками. Собралось всякое мелкое начальство почти все они уголовники, например нарядчик со списком бригад, их состава и назначенных им мест работы. При начальнике вохры тоже толкутся его шестерки-уголовники. Тут же кладовщик и завснаб: если зэк пожалуется, что он плохо защищен от холода выданными ему отрепьями или слишком голоден, чтоб работать, они важно ответят, что он «питается по норме» и «одет по сезону». Тогда у него остается выбор: отправляться на работу или в карцер. Тут же заведующий КВЧ: в который уж раз ему предстоит удивляться, насколько далек энтузиазм этих каторжников социализма от воспетого на все лады пропагандой. Особенно трогательно присутствие фельдшера: если зэк тяжело болен и не способен работать, он даст ему таблетку. Число освобожденных от работы не может превысить шести процентов, и норма уже достигнута. Не напрасно говорит пословица: «Голову под мышкой принеси получишь освобождение». Начальник лагеря редко бывает на разводе, посылает кого-нибудь из своих подчиненных. Что же до самой главной в лагере персоны, опера, то ему незачем здесь быть: если что случится, он и так все узнает, со всеми подробностями, от своих стукачей.

Шесть часов. Раздается сигнал на работу. Охранники толкают створки ворот. Один из них держит в руках фанерку и подает знак бригадиру ближайшей бригады. Тот рапортует: «Петров!» Охранник находит фамилию на фанерке и приказывает бригаде шагать вперед. Бригада, по-прежнему пятерками, проходит в ворота, а двое вохровцев громко считают пятерки: «Раз, два, три...» умножают полученное число на пять, прибавляют троих-четверых из последней шеренги, если она неполная, и объявляют: «Бригада Петрова, 29 человек!» Тот, у кого фанерка, записывает цифру. Бывает, при счете охранники сбиваются тогда начальник конвоя и его солдаты пересчитывают зэков, которых получают под свою ответственность. Им тоже случается сбиться. И развод тридцати бригад, то есть 600-700 человек, может занять больше часа. Хоть дождь, хоть ветер, хоть мороз. И то же самое по возвращении, после десятичасового рабочего дня.

Сотни людей уже прошли, и вдруг один зэк нарушает монотонность развода. Когда в ворота проходит бригада Сидоренко, этот зэк срывает с себя всю одежду и остается совершенно голый. Глаза у него блестят, как у одержимого. Все знают, что зэка, «одетого не по сезону», конвой не примет: у него командиры свои, он начальнику лагеря не подчиняется. Начальник вохры подает знак, его подчиненные хватают беднягу и бросают в снег. Пересчет бригад продолжается как ни в чем не бывало. Когда лежащий на снегу пробует поднять голову, охранники валенками погружают ее обратно в снег. Впрочем, без особой жестокости. И только когда пройдет последняя бригада, они прикажут ему вставать и одеваться. Если откажется, отведут и голого, а потом дадут расписаться под решением начальника лагеря: десять дней карцера с выводом на работу. А все-таки он избежал долгого пути до участка своей бригады! Да и работа в зоне не такая тяжелая. В общем, почти как дома.

А бригады, которые идут на работу, бывает, видят за воротами один или несколько трупов прямо на земле: это беглецы, которых изловили и избили до смерти, а потом бросили тут в пример другим. Так они и будут лежать несколько дней. Старая традиция, еще с двадцатых годов.

ГУЛАГ, как всякое уважающее себя заведение, чтит свои традиции.

 

Продолжение: часть 25-я
[в номере газеты за 27.06.02]

Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4414, 20 июня 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...