ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 25-я

ВЕСЕННИЙ ДЕНЕК

Шаг влево, шаг вправо конвой стреляет без предупреждения! Понятно?

Понятно! отвечаем мы хором, машинально, с полным безразличием.

Эту формулировку, произнесенную начальником конвоя, как только он вывел нас из лагеря, мы слышали уже тысячи раз. Наше «Понятно!» звучит как «Аминь!» в конце молитвы. Так мы ее «молитвой» и зовем. Но «молитва» далеко не рядовая: всем нам приходилось видеть, как наших товарищей убивали действительно за один шаг в сторону.

Теперь начальник конвоя дает нам приказ «Шагом марш». До нашего участка четыре километра. На дворе конец мая. Полярное солнце больше не заходит. Круглые сутки его теплые лучи слизывают снег, нагромоздившийся за восемь зимних месяцев. Но вечная мерзлота, уходящая на километры в глубину, не поддается. Тундра превращается в океан грязи. На каждом шагу нам приходится с трудом вытягивать ноги из этой засасывающей топи. Оступаешься, падаешь, подымаешься. И смотри не оставь в грязи свою несчастную обувку. Годы недоедания и непосильного, без передышки труда измотали нас. От накопившейся усталости костенеют ноги. Странное дело, после тяжелого дня они разомнутся. Потому ли, что «возвращаешься домой»? Или просто мышцы разогрелись на работе? А конвойные, раскормленные, выспавшиеся, лихо шагают вперед. Им будто и грязь нипочем. И что есть силы покрикивают: «Вперед! Не отставать!» Слышу, как у меня за спиной конвойный щелкает затвором винтовки. Послал пулю в ствол? А?а?а, мне совершенно все равно. Если я продолжаю изо всех сил тащиться дальше, то потому только, что боюсь остаться один, отделенный от своих товарищей.

Дошли наконец. Совсем выбились из сил. Но надо идти за инструментом, сложенным в шалаше: за кирками, ломами, лопатами... Некоторые стараются найти лопату или кирку, которую уже приметили. Они люди опытные и умеют различать, каким инструментом сподручней работать. Откуда они это знают? А оттуда: «Здесь думать надо, здесь вам не университет!»

Вооружившись инструментом, идем на место работы. Наше дело рыть котлован под фундамент. Земля твердая, как бетон. Но там, где мы ее разбили ломами и кирками, она под теплым солнцем обращается в грязь. Те, кто роет на дне котлована, месят грязь, смешанную с камнями и осколками породы. По мере того, как они выкидывают это месиво лопатами на поверхность, другие загружают им тачки и потом толкают их до места разгрузки. Разгружаешь, везешь пустую обратно, и все сначала. По неровной местности, по грязи проложено что-то вроде дорожек: доски впритык одна к другой, и надо их укладывать очень тщательно, чтобы не вывернулось колесо тачки. Несчастные случаи для бригады истинная катастрофа: они снижают выполнение нормы, а значит, неминуемо урезают нашу пайку. В отличие от того, что происходит на производстве во всем мире, ГУЛАГ не нанимает квалифицированных рабочих, а использует ту рабочую силу, которую ему прислали органы. Среди нас парикмахер, преподаватель марксистской философии, два офицера, три крестьянина, мелкий урка, три аппаратчика, хорист из Новосибирского оперного театра и несколько рабочих (слесари, железнодорожники, шахтеры и т.п.). И все-таки одни работают лучше других. Благодаря им бригада получает сносные пайки... Они же оказывают психологический нажим на плохо приспособленных «слабаков»... Этот нажим, продолжаясь годами, изнуряет, возможно, не меньше, чем материальные условия в лагере. Но если ты еще это чувствуешь значит, нет сомнения: ГУЛАГ не до конца тебя раздавил.

ТЫ, ТЫ И ТЫ!

Ты, ты и ты! Выходи!

Нас больше трехсот, мы сидим пятерками на корточках, руки на голове, вокруг вохра с винтовками, этак с полсотни. Нас только что вывели из трюма баржи, куда нас заперли 18 дней назад, в Красноярске, за две тысячи километров отсюда вверх по течению. И вот мы за Полярным кругом, в Норильлаге.

Ты, ты и ты! Выходи!

Охранник разгуливает среди нас, говорит резко, каждый раз глядя на того, к кому обращается, хладнокровным и безошибочным взглядом, и тыкая в него пальцем. Тот не споря подымается и берет свой узел. Через несколько минут собрана небольшая группа их всех уведут не туда, куда нас. Некоторые из этих лиц запечатлелись у меня в памяти.

За десять лет, что я провел в норильских лагерях, мне случалось встретить кой-кого из них. Все они воры в законе, крутые из крутых. Как Гришка-Рябой или Жорка-Вырвиглаз.

Не впервые у меня был случай восхититься тем, насколько верно вохра судит по физиономии. Как и сами блатные, впрочем.

ЯЙЦА ГВОЗДЕМ

Секретарша начальника лагеря, служба которой состоит в том, чтобы не допускать к шефу непрошенных посетителей, Жорку-Вырвиглаза впускает спокойно.

Здравствуйте, гражданин капитан! говорит Жорка с порога. Вот отчет за неделю о работе лагерной пекарни.

Прервав своего заместителя, докладывавшего о проекте электрификации колючей проволоки, капитан протянул руку за туго набитым конвертом. Отдав конверт, Жорка распрощался и ушел.

Жорка, блатной, убийца-рецидивист, заведует пекарней. Исключительно доходное местечко. При условии, конечно, делиться с начальником. Результат конверт с деньгами.

Но с какого-то времени претензии Жорки стали раздражать начальника, и он решил от Жорки избавиться. Не так-то легко. Самое простое внезапный этап в другой лагерь. Готовят этапы профессионально: список назначенных на этап, составленный в полном секрете, так же секретно передается этапному конвою. Тот устраивает настоящую военизированную облаву: в несколько минут весь лагерь окружен, конвоиры захватывают и уводят этапников. Нет средства уклониться от этапа. Разве что... Старожил ГУЛАГа, Жорка-Вырвиглаз знает все хитрости. Он спускает штаны, садится на землю, достает из кармана гвоздь, который приберег на такой случай, и вбивает себе в мошонку. И вот Жорка прибит к полу. Чтобы оторвать его, нужен слесарь. У этапного конвоя, начальнику лагеря не подчиненного, инструкции строгие: в подобных случаях зэка вычеркивают из списков, и этап уходит без него. Несчастному капитану придется изыскать другую хитрость, чтоб избавиться от Жорки-Вырвиглаза.

«НИЧЕМ НЕ РИСКУЕШЬ...»

Гришка-Рябой созерцал квадратик бумаги. Он держал бумагу осторожно, кончиками пальцем. По правде говоря, это был более или менее очищенный обрывок мешка из-под цемента. А на нем нарисованный карандашом его портрет. Как уважающий себя пахан, он ничего не говорил, но явно был доволен. И блатные из его окружения принялись наперебой восхвалять сей «шедевр». Художественные достоинства они оставляли в стороне, подчеркивая гипотетическое «сходство» модели и портрета. Чтобы лучше показать, насколько они неотличимы, Иван-Вырвиглаз обращался к портрету, будто это был сам оригинал во плоти и крови: «До чего ж ты хорош, Гришка! Как гордо ты глядишь! Все девки от тебя без ума!» Автором пресловутого портрета был не кто иной, как я. И я был горд.

Ничего не бойся, фраер! Здесь тебе никакого риска! сказал мне Гришка покровительственным тоном и велел одному из приближенных выдать мне хлебную пайку. (Боже мой! 750-граммовая пайка! Я слишком оголодал, чтобы задумываться, откуда она взялась...)

Я питал полное доверие к сказанному Гришкой-Рябым: на его территории ничего, совершенно ничего не происходило без его разрешения. И у меня действительно не было ни малейших неприятностей, пока он был жив. Но блатные редко доживают до седых волос.

Спустя несколько лет, в 1949-м, Кремль вовсю поносил Норвегию, решившую вступить в НАТО. «Общеизвестно, что Норвегия ничем не рискует, а следовательно, у нее нет никакой необходимости вступать в НАТО...»

Вылитый Гришка-Рябой! Вот вам мастерский урок советологии...

 

Продолжение: часть 26-я
[в номере газеты за 04.07.02]

Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4415, 27 июня 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...