ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Продолжение: часть 27-я

ПО НУЖДЕ

Отхожие места располагаются метрах в полутораста от наших бараков. И что такого? скажете вы. Погодите, сейчас поймете...

Неотложная нужда заставила Гуляма проснуться. Вырвала из того самого сна, который только и позволяет забыть о голоде. Полусонный, не одевшись, он поторопился к выходу и едва вышел... Неудержимая струя чертит желтые зигзаги по снежной белизне. Не в силах стерпеть, Гулям все-таки попытался добраться до уборной... И тут вынырнула вохра. Зигзаги в одно мгновение замерли. Вохровцы скомандовали Гуляму «кругом» и отвели его в барак за одеждой, чтобы отправить в карцер «за нарушение правил лагерного распорядка». Гулям и не сопротивлялся: знал, что начальство всегда право.

Но вот и меня та же подпершая нужда погнала к выходу. И тут я наткнулся на шествие, уводившее Гуляма. Вохровцы недолго думая и меня прихватили. Я запротестовал: я ж ничего еще не сделал! У меня даже не было времени загрязнить непорочную белизну снега... Меня поставили на место: «Заткнись, мать твою...!» Нашелся, понимаешь, протестовать, доказывать невиновность! Да ведь я такой: уж сколько лет понапрасну пишу во все инстанции, доказывая свою невиновность, протестую против незаконности ареста с последовавшим приговором к восьми годам, против того, что по окончании срока меня столь же беззаконно оставили в лагере «вплоть до особого распоряжения», и т.п.

Нас привели в камеру ШИЗО, куда уже собрали нескольких человек. И все за то же самое «преступление»: вышли по нужде, а может, и не вышли, а только собирались выйти. Мало-помалу мы погружаемся в прерванный сон. И вот сквозь храп я вдруг слышу: «Ниш'акреб на азрахи кин аст...» Это Гулям вполголоса читает стихи своего любимого Саади. Они оба родились в Ширазе, только зэк Гулям лет на семьсот попозже поэта... Десять лет назад, когда он был летчиком в иранской армии, за ним погнались красноармейские истребители и вынудили его приземлиться на советской территории. С тех пор Гулям ничего не знает о своей семье; связаться с иранским консульством ему не дали. Его изоляция оказалась особенно тяжелой, оттого что он не знал русского, говорил только на фарси, по-французски и по-английски. Ему, правда, хватило в ГУЛАГе времени научиться кой-как изъясняться на ломаном русском. У меня впечатление, что если он не сломался, то благодаря удивительной силе воли и поразительному запасу стихов, которые он знает наизусть. Возвышенная музыка этих персидских строф, величественных, как готические соборы, зачаровывает меня и уносит далеко от гулаговской и вообще советской действительности. Я неловко пытаюсь переводить: «Скорпион кусается не потому, что его обидели, а потому что такова его природа, иначе он не может...»

Дверь в ШИЗО опять открывается. Нас тут десятеро. Десять пар рук. Ровно столько, сколько нужно начальнику внутренней охраны, чтобы разгрести снег на том месте, где проходит поверка. За час мы справились с работой, и нас как ни в чем не бывало распустили по баракам.

Ожидая подъема и нового дня каторжного труда, Ван Пэй, в прошлом студент Университета имени Сунь Ятсена, рассказал нам, что во время строительства Великой Китайской стены императорские вербовщики обходили все крестьянские семьи и спрашивали одного из сыновей, всегда только одного, какой крик вырывается из горла воробья, когда ему сворачивают шею: «чи» или «чу». Что бы тот ни ответил, вербовщики заявляли, что он ошибся, и юноша отправлялся на двадцать лет строить стену.

Какое чудо, что действительность ГУЛАГа все-таки не сумела изгладить из нашей памяти ни древние рассказы о Китайской стене, ни строфы Саади, ни многое-многое другое... Это, может быть, один из секретов того, почему мы выжили.

А ПРАВУЮ?

«Минуточка терпения год кантовки», говорят в лагерях.

Чтобы избавиться от каторжного труда, некоторые зэки отрубают себе несколько пальцев, а то и всю кисть руки.

Сергей привык, что его всегда слушают и слушаются без того, чтобы он повышал голос. Невзрачный на вид, он всегда был окружен кодлой, готовой ему услужить. Захочется ему покурить, уже кто-нибудь крутит ему козью ножку (папиросы в лагере бывали редко) скрутит, зажжет и ко рту поднесет. Сергей был безрукий у него оставалось лишь два обрубка. Протезов у него не было в ГУЛАГе хватало рук и без этого. И Сергей нуждался в помощи в самых неслыханных и самых естественных обстоятельствах... Махорку Сергеевы шестерки раздобывали чаще всего у фраеров. Те послушно отдавали: всякий знал, кто такой Сергей самый грозный пахан на все бараки зоны. В сорок лет, в возрасте, до которого блатные редко доживают, он лучше кого другого знал неписаные законы блатного мира, детально разработанные и всеми строго соблюдаемые. Он хранил в памяти множество случаев, служивших прецедентами в воровском правосудии, и, несмотря на свою инвалидность, оставался непререкаемым авторитетом.

У него был открытый ум. Он интересовался самыми разными темами, даже ничего общего не имевшими с блатной средой. Он любил поговорить с интеллигентами, которых так много было в лагерях среди политических. В одном с ним разговоре я рискнул спросить, как он потерял руки.

Левую я отрубил топором. Чтобы раз навсегда избавиться от ихней каторги. Я был молодой, первая судимость.

А правую?

Да они, сволочи, заставили меня воду носить. Ну, я ее и положил под циркулярную пилу...

ПРОКУРОР УДИВЛЯЕТСЯ

1949 год, следственная тюрьма краевого УКГБ в Красноярске. Дверь моей тесной одиночки открылась, и дежурный офицер объявил:

Прокурор из краевой прокуратуры!

И впустил хорошо откормленного мужчину в коричневой форме.

Вопросы есть? стандартно спросил он.

Конечно, есть! Я заявляю, что ни в чем не виновен и требую немедленно меня освободить. Прокурор очень удивляется и заверяет меня:

Разберемся. Если вы невиновны, быстро освободим камеру для кого-нибудь другого.

Больше я никогда о нем не слышал. Прошло несколько месяцев. На стене камеры нарос лед. Он становился все толще и толще. И тут снова приходит прокурор. На этот раз женщина. Как и предыдущий, она спрашивает, есть ли вопросы. Я жалуюсь на холод и показываю ей наросший лед. Она бросила взгляд и повернулась ко мне она тоже очень удивляется:

Известно же, что осенью все время шли дожди, вода просочилась сквозь стену, и мороз превратил ее в лед. Что тут непонятного? Вы же образованный человек должно быть, хорошо знаете законы физики, а?

 

Продолжение: часть 28-я
[в номере газеты за 18.07.02]

Перевод с французского Н.Горбаневской.


©   "Русская мысль", Париж,
N 4417, 11 июля 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...