ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Жак Росси

Ах, как была прекрасна
эта утопия!

Гулаговские хроники

Начало в «РМ» N4391.
Окончание: часть 29-я

Послесловие автора к французскому изданию

Осколки жизней, с которыми вы познакомились, это еще и сцены безграничной трагедии, свидетелем которой я был.

Давно уже я ждал этого свидания с французскими читателями. Если я пережил больше двадцати лет тяжелых испытаний, то этим я обязан, в частности, яростному желанию в один прекрасный день вернуться во Францию и рассказать, что я видел и чему научился в ГУЛАГе.

Но, спросите вы, за каким чертом меня туда понесло? Отвечу. В 37-м году, когда началась моя одиссея, я был пылким коммунистом и секретным агентом Коминтерна, готовым на любые жертвы ради воцарения социальной справедливости во всем мире. Если бы мне сказали, что я послужу делу, бросившись вниз с Эйфелевой башни, я бы бросился не задумываясь. Словно Прометей, я хотел отнять у богов огонь на благо человечества и был готов платить за это любую цену.

Я француз, родился в 1909 году в довольно богатой семье; мне было десять лет, когда закончилась Первая Мировая. Слова взрослых «Больше никогда!» глубоко запечатлелись у меня в душе. Немного позже по семейным причинам я оказался в Варшаве. В Польше социальные контрасты были резче, чем во Франции, где я проводил каникулы; однажды старуха-крестьянка на землях моего отчима кинулась поцеловать мне руку... Мне тогда было от силы лет двенадцать. В шестнадцать я уже нашел себе друзей, втянутых в борьбу против социальной несправедливости. Они читали Руссо, американского этнографа Моргана, Маркса, Энгельса, Ленина. Студент-социолог из крестьянской семьи открыл нам глаза на нищету трудящихся масс. Меня это потрясло. В семнадцать лет я вступил в подпольную компартию Польши. Шесть месяцев спустя меня схватили с нелегальными листовками, призывавшими новобранцев, если начнется война, повернуть оружие не против своих братьев, советских рабочих и крестьян, но против своих настоящих врагов польских помещиков и фабрикантов. Суд состоялся по всей законности меня приговорили к девяти месяцам тюрьмы. Я был горд тем, что служу правому делу.

Отбыв срок, я не вернулся к отчиму (моя мать умерла в 1920 году). В 1928-м меня взяли в «техническое» управление при Коминтерне. Я объездил всю Европу с поддельными документами, передавал бумаги, спрятанные в самых невинных предметах, людям, о которых чаще всего ничего не знал даже как их зовут. Я и не стремился узнать это первое правило революционной дисциплины.

В 37-м, во время испанской войны, меня отправили с радиопередатчиком за линию фронта, на франкистскую территорию, чтобы передавать республиканцам шифрованные разведданные.

И вдруг меня срочно отзывают в Москву. Моя радистка, настоящего имени которой я так и не знаю, хотя официально мы считались супружеской парой, умоляла меня не возвращаться: шел тридцать седьмой год, год «большой чистки»: в СССР не прекращались аресты. Я был возмущен «мелкобуржуазной» реакцией радистки: «Солдат революции выполняет приказы без обсуждения!»

Довольно скоро после этого, уже в московской тюрьме, следователь задал мне ритуальный вопрос: «Знаете вы, почему вас арестовали?» Нет, ответил я, хоть и подозревал, что из-за того, что не донес на свою радистку... «За шпионаж в пользу Франции и Польши!» объявил он. Тут я чуть не расхохотался. Я был уверен, что товарищи по партии быстро обнаружат свою ошибку и принесут мне извинения, а я их заверю, что совершенно не чувствую себя обиженным. В такое время, когда столько наших отважных товарищей стремятся разоблачить коварные заговоры против нашего дела, ошибки неизбежны. Некоторые мои сокамерники, такие же, как я, убежденные коммунисты, и точно так же невиновные в инкриминируемых им преступлениях, даже беспокоились, как бы в этой неразберихе настоящие враги народа не ускользнули от бдительного ока партии... Мы были куда больше революционерами, чем Вольтер, мелкобуржуазно считавший, что «лучше спасти виновного, чем осудить невинного»!

Нет, партия не признала свою «ошибку». Ошибку совершил я это я начал понимать мало-помалу, открывая для себя, что принесли коммунисты множеству народов, своими глазами видя бесчисленные жизни, раздавленные этим строем. За свои 24 года тюрем, лагерей и ссылок я расспрашивал тысячи своих товарищей по несчастью русских, украинцев, татар, бурятов... всех не перечислишь. Это были рабочие, крестьяне, военные, служащие, партаппаратчики, учителя... Я выслушивал рассказы, которым верилось с трудом. Эти тысячи свидетельств изо всех уголков бескрайней империи в конце концов сложились в ужасающую картину.

Постепенно я осознал, что коммунистические идеалы, столь соблазнительные, на самом деле неосуществимая иллюзия. И что те, кто упорно стремится воплотить их «в жизнь», неизбежно вынуждены прибегать ко лжи, что подразумевает введение цензуры и приводит к воцарению государственного террора. С самых первых лет Советский Союз превратился в огромную «потемкинскую деревню», декоративный фасад, за которым скрывался океан грязи и крови. Первое в мире государство рабочих и крестьян, надежда стольких прекраснодушных, на самом деле было страной тотальной лжи. Вместо того чтобы стать на защиту обманутого и угнетенного народа, эти «прекраснодушные», желая сохранить свои драгоценные иллюзии, стали на сторону советской бюрократии. А я-то все свои силы посвятил всемирному торжеству этого строя, ничуть не менее отвратительного, чем национал-социалистический, но куда более лицемерного и продержавшегося в шесть раз дольше, пустив за эти годы свою заразу почти на все континенты. В конечном счете, если помнить о миллионах жертв обоих режимов, велика ли разница между «подонком-коллаборационистом» подручным нацистов и тем, кто на Западе, сознательно закрывая глаза, поддерживал советский строй?

В 1985 году, когда я наконец вернулся в страну своих предков и после многочисленных передряг поселился в ней навсегда, то с удивлением обнаружил, что мое свидетельство очень мало кого интересует. Более того, многих раздражает. «Лишь бы этим не воспользовались правые!» тревожились одни. «Неприлично разоблачать СССР, который внес такой вклад в победу над фашизмом!» еще больше усердствовали другие, упорно не желая вспомнить то, что критические умы давно подозревали: если СССР и помог освободить Европу, то не по доброй воле.

Я чуть не отказался от мысли быть услышанным. Вплоть до того дня, когда Жан-Мишель Маркебиль предложил мне напечатать некоторые рассказы, позднее составившие этот сборник.

Семьдесят лет назад я всей душой и телом отдался коммунистическому движению, искренне уверенный в том, что защищаю дело социальной справедливости, которой и поныне остаюсь привержен. Найдем отвагу признать: я заблуждался. И мой долг предостеречь всех честных людей:

«Внимание! Не становитесь на этот путь, который неизбежно приводит к катастрофе экономической, социальной, политической, культурной, экологической...»

Но, может быть, без гулаговского опыта и мне было бы трудно понять это предостережение.

 

КОНЕЦ ПУБЛИКАЦИИ.
Перевод с французского Н.Горбаневской.
ДОПОЛНИТЕЛЬНО часть 30-я: Наталья Горбаневская. Несколько слов от переводчика
[в этом же номере газеты за 25.07.02]



©   "Русская мысль", Париж,
N 4419, 25 июля 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...