ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Никита Кривошеин

Мать Мария
в бывшем Советском Союзе

Сообщение на конференции
«Я вновь умру и я воскресну вновь...»

(Анапа, 11-13 октября 2001)

Интернет-версия публикации в 2-х частях.
[ Окончание: часть 2 / 2 ]

В сентябре 1949 г. Игоря Кривошеина в Ульяновске арестовало МГБ, после двух лет на Большой Лубянке ОСО дало ему 10 лет ИТЛ за «сотрудничество с международной буржуазией». Реабилитирован в 1954 г. «за недостаточностью улик».

Немало лет по освобождении ушли на внедрение в жизнь. Мои родители смогли вновь заняться собой по настоящему лишь в 1961 г., после моего выхода из лагеря (сам я был арестован в августе 1957-го).

Где-то в середине 60-х а отец уже начинал искать, как вернуть из официального забвения русских сопротивленцев в Европе, произошла конъюнктурно объяснимая встреча «спроса» режима и «предложения» Игоря Александровича.

Пропагандисты и идеологи тогдашнего ЦК все более остро ощущали, что «трудящиеся массы» и «трудовая интелигенция» необратимо охладели к идеям светлого будущего для всего человечества. Как и к середине войны, образовавшийся вакуум было решено заполнить второй волной русского патриотизма, стал «оформляться» и русский национализм.

Отец сумел оптимально воспользоваться представившейся подценцзурной трибуной! Статья в «Журнале Московской Патриархии» о матери Марии с нее начинаю, конечно же, неполное перечисление сделанного в 60-е и начале 70-х. Хорошо подготовленные вместе с В.Б.Сосинским выставки и вечера в Библиотеке иностранной литературы, статьи в исторических сборниках, встречи с Райт-Ковалевой, М.Алигер, Д.Е.Максимовым, Е.Богатом, Н.Кальмой, А.Горяниным, многими другими писателями и интеллигентами, для которых эмиграция и ее история стали в период «застоя» и кислородом, и новым увлекательным континентом. Приезды в Москву о. Сергия Гаккеля, распространение его книги. Участники конференции наверняка полнее моего представляют урожай тогдашнего посева.

Выделить в этом перечне надо собрание «Никитинских четвергов», целиком посвященное матери Марии, Вильде и Левицкому. Вечер как бы официозный, но как бы и частный. Очень одухотворенный, на удивление свободный!

На нем присутствовали Лев Копелев, близкий друг Игоря Александровича, и несколько человек, совсем недавно освобожденных из Дубравлага, знак прямой преемственности нескольких поколений антитоталитарного Сопротивления! Атмосфера этого вечера хорошо передана фотографией выступающего отца, а рядом с ним сосредоточенная Нина Константиновна Бруни.

И в то время, и на склоне дней, оказавшись снова в Париже, Игорь Александрович неоднократно говорил, что подаренная судьбой возможность прославить мать Марию и русских сопротивленцев была для него утешением от того, что пришлось перестрадать, от болезненного ощущения абсурдности и несвоевременности своего послевоенного ослепления, благословенным утешением и осмыслением.

Вернувшись во Францию в 1974 г., Игорь Александрович не оставил начатого дела: выступления по французскому радио, активная переписка с увлекшимися жизнью матери Марии москвичами и ленинградцами (А.Шустов, А.Сытова), консультации Евгению Богату, тогдашнему корреспонденту «Литературной газеты» в Париже. Отец пополнял начатую в Москве библиографию.

Его даже пригласил в 1980 г. в советское посольство на премьеру (тогда «презентаций» еще не было) фильма «Madame mére Marie», показали по первой программе Всесоюзного телевидения его очень критическое выступление по поводу этого фильма но только показали, без звука.

Один из советников стал настойчиво приглашать отца в Москву на премьеру. «Спасибо, я уже раз съездил!..» парировал Игорь Александрович и добавил несколько слов о только что происшедшей высылке А.Д.Сахарова в Горький.

* * *

Время истекшее придает большую добавочную стоимость любым воспоминаниям о встречах с матерью Марией.

Поделюсь тем, что имеется у меня: образ и событие в моей уже взрослой жизни.

На встречах с матерью Марией, описанных моей матерью в ее книге, я, восьмилетний, присутствовал по крайней мере раза два. Мама брала меня с собой на улицу Лурмель не чтоб показать сына просто не с кем было оставить. Никакой «подготовки» по пути не было. Да и в последующие годы, вплоть до 60-х, тема матери Марии в разговорах с родителями практически не возникала.

Много курящая женщина в черном, дважды или трижды виденная мной, осталась в моей зрительной памяти и памяти сердца необъяснимо странно навсегда. Физическое тепло, от нее шедшее, тем более ощутимое в нетопленом оккупированном Париже.

Могу легко умственно восстановить и объем кельи в длину, большой киот, стены целиком увешаны иконами и картинами.

* * *

В моей взрослой жизни мать Мария проявила себя спасительно.

В 1965 г. я, за три года до того освобожденный из Мордовских лагерей, был прописан в Малоярославце Калужской области. В паспорте оставалась пометка: «Выдан на основании статей 39-40». Всякое мое географическое передвижение, каждая побывка в Москве а там и родители, и источники переводческой работы были риском попасться милиции. А тогда нарушение паспортного режима и все из этого вытекающее... И родители, и я предпринимали всевозможные демарши для снятия административных ограничений.

Настал срок погашения моей судимости, я на этот момент возлагал большие надежды. Но и без судимости подача на прописку привела к очень резкому отказу 123-го отделения милиции, сопровожденному далеко не глухими угрозами. После этого у меня возникло тяжелое, близкое к депрессии состояние, и это очень действовало на моих родителей, и так немо корящих себя за то, что вернулись в сталинскую Россию и привезли туда четырнадцатилетнего сына...

Именно в эти недели отцу попался в руки номер журнала «Огонек» с очерком Риты Корн (Рита Эммануиловна Корнблюм, вдова расстрелянного в 1937 г. драматурга и рапповского деятеля В.Киршона), где упоминалась мать Мария. Скорее всего впервые в советской периодике. Напутано было абсолютно все, приводилось изображение норвежской почтовой марки с норвежской монашенкой из Сопротивления, преподносимой как мать Мария. И все остальное так же.

Игоря Александровича эта публикация обрадовала прорыв молчания. Он очень быстро через редакцию «Огонька» нашел автора благоглупого очерка, и они с Ритой Эмануиловной незамедлительно встретились. Между нашими семьями сложилась дружба очень крепкая.

Младший сын Риты Эмануиловны Юрий второкурсником Литинститута был как и многие, посажен в 1949 г. за намерение «совершить теракт против Сталина». Плюс ко всему, он оказался моим давним другом и частым собутыльником!

Рита Эммануиловна без всякого авторского самолюбия признала незнание предмета и взялась помочь отцу опубликовать в том же «Огоньке» обстоятельную статью, нашла ему и другие возможности продолжить. Естественно и быстро в их разговорах возникла тема посаженных сыновей. Отец упомянул о только что полученном отказе. Она ответила рассказом о своем возобновившемся после десталинизации знакомстве с А.И.Микояном.

«У него, объяснила она, в последний год войны был посажен сын-девятиклассник за создание антисоветской организации, отбывал на Воркуте, и отцу стоило огромных усилий "вымолить" его обратно у Сталина, так что он это все понимает. Игорь Александрович, напишите ему кратко, а я позвоню и самому передам».

Так и было сделано, а меня в известность не поставили по соображениям понятным.

Второй муж Риты Эммануиловны, если не ошибаюсь Кузнецов, крупный номенклатурщик, был среди обвиняемых по «Ленинградскому делу» 1948 г., его как и в свое время В.Киршона расстреляли... Так что к ней полным весом подходят слова «муж в могиле, сын в тюрьме».

Позволю себе сказать, что при все-таки определенной общей недалекости Рита Эммануиловна обладала даром редкой, не угасшей от обвала бед, деятельной доброты. Может быть, потому она и оказалась не слепым орудием, передавшим мне подарок почти жизнеспасительный.

Как-то прихожу вечером в измайловскую кооперативную квртиру родителей и застаю их обоих мрачнее тучи.

Что-нибудь произошло?

Микоян снят с должности.

(А он был председателем президиума Верховного совета как раз то место, которое даже формально давало возможность меня прописать.)

Ну и фиг с ним!

Служебная судьба сталинского приспешника меня занимала меньше прошлогоднего снега, а удрученность родителей его опалой весьма меня удивила... Но... положительная резолюция на отцовской челобитной оказалась одним из последних, если не последним из государственных решений Микояна, об этом мы узнали недели через две.

У этого старательного расстрельщика ежовского времени нашлась на меня под старость лет хоть эта молекула доброты. Это дает предположить, что, возможно, быгли быть и другие...

Бумага прошла по инстанциям вниз и обернулась повесткой во все то же отделение милиции. Майор- мурло не глядя тиснул мне московский штамп в паспорт.

Моя судьба повернулась и вскоре пошла к лучшему. Только тогда родители мне сообщили о предыстории события.

Это было с того света улыбкой матери Марии!

Помощью и добром ее другу по улице Лурмель, сочувствием и состраданием по отношению к встреченному ею незадолго до ее гибели мальчику, будущему политическому заключенному, вот как ей это, может быть, тогда увиделось!

Название этого сообщения, слава Богу, можно переименовать: «Мать Мария в России», и нынешняя конференция для этой темы новая и замечательная глава.

К началу статьи

Париж

© "Русская мысль", Париж,
N 4404, 11 апреля 2002 г.
N 4405, 18 апреля 2002 г.

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...