СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

 

Ушер Жолквер неизвестный
герой 1812 года.

По документам
Российского государственного
военно-исторического архива

Интернет-версия публикации в 2-х частях.
[ Окончание: часть 2 / 2 ]

К началу статьи

Тем не менее в период, предшествовавший французскому вторжению и в ходе Отечественной войны 1812 г., именно патриархальность и консерватизм полуторамиллионного российского еврейского сообщества сыграли свою позитивную для России роль. «Отношение такой среды к революционной Франции, поскольку сюда достигали слухи о происходивших там бурных событиях, могло быть только враждебным, отмечал позднейший еврейский историк С.М.Гинзбург (Отечественная война 1812 года и русские евреи. СПб., 1912). Франция в глазах правоверного еврейства являлась очагом вольнодумства и безбожия, Наполеон исчадием революции, восставшей не только против земной власти, но и небесной. Доносившиеся вести о затеянных в Париже еврейских религиозных реформах, о синедрионе лишь укрепляли этот взгляд на Францию как на источник, откуда распространяется зараза неверия. Если издалека она вызывала страх и отвращение, то при встрече лицом к лицу эти чувства должны были претворяться в ужас и ненависть. И когда французские войска вторглись в Литву и Белоруссию, это значило: надвигается грозная, страшная сила, несущая с собою отрицание и безбожие, долженствующая ниспровергнуть и смести все те устои, на которых зиждилась вся жизнь правоверного еврейства. Ясно было, что необходимо всячески противодействовать натиску этой губительной силы, чтобы отстоять, спасти то, что является ценнее и выше всего.

Таковы были чувства и мысли, которые нашествие Наполеона вызывало в русском еврействе, столь проникнутом религиозностью».

Идеологом сопротивления русских евреев французскому нашествию стал духовный вождь белорусских хасидов раввин Шнеер-Залман (Шнеерсон). Как только Великая армия вторглась в пределы России, раввин Шнеерсон обратился с воззванием «ко всем евреям в Белоруссии пребывающим». Вот выдержки из него:

«По разрушении в прошедшем веке еврейского царства сделались нашим отечеством те земли, в которых предки водворились. Мы, пребывающие под благословенною державою Российского Государя Императора, не только не чувствовали такого угнетения, какие в других царствах, даже и в самой Франции бывали; <...> Но нам в любезном отечестве нашем, России, чего недоставало? Трудолюбие и промыслы деятельных доставляли изрядные способы к содержанию наших семейств. Мы не только охранялись законом наравне с природными русскими, но и допущены были к правам и чинам, пользовались почестьми и свободным отправлением веры нашей и обрядов; даже в самом царствующем граде С.-Петербурге, и там есть евреи и наша школа. В котором же царстве народ еврейский имеет таковые выгоды? Поистине, ни в котором, кроме единой России. <...> Монарху Российскому и нашему Господь да поможет побороть врагов Его и наших, поелику он справедлив и война начата не Россиею, но Наполеоном; доказательством же того есть наглый его сюда с войском приход. <...> Мужайтесь, крепитесь и усердствуйте всеми силами услуживать Российским военным командирам, которые о усердных подвигах ваших не оставят, к возрадованию меня, извещать. Таковые услуги послужат к очищению грехов, содеваемых нами, яко человеками, против приказания Божия».

Сам раввин Шнеерсон при приближении неприятеля покинул родные места, завещав своим духовным детям оказывать неповиновение французам и помогать русской армии. Могилевский губернатор Толстой взял его с собой и доставил в Вязьму, откуда старый раввин, минуя Москву, отправился в Троице-Сергиев Посад, а оттуда перебрался в Курск, где и умер в ноябре 1812 г., дождавшись, к радости своей, известия об отступлении французов из Москвы.

Хасиды неукоснительно следовали завету своего вождя. Впрочем, не только хасиды, но и их «идейные противники» миснагды в 1812 г. явили достойный пример патриотизма. Неповиновение французским военным властям стало нормой поведения в Западном крае. Лишь под угрозой расстрела французы могли найти проводников из числа евреев.

Зато русское командование не имело недостатка в добровольных помощниках из этой же среды. На этот счет сохранилось множество авторитетных свидетельств. «Мы не могли достаточно нахвалиться усердием и привязанностью, которые выказывали нам евреи», вспоминал грозный начальник Третьего отделения генерал-адъютант А.Х.Бенкендорф, в начале Отечественной войны 1812 года полковник, командир одного из первых армейских партизанских отрядов в Белоруссии.

Еще более высокую оценку роли евреев в Отечественную войну дал один из ее героев, генерал от инфантерии граф М.А.Милорадович. В бытность его петербургским генерал-губернатором евреи пользовались его покровительством, получив возможность проживать в столице вопреки существовавшему запрету. Когда же чиновники осторожно указывали генерал-губернатору на незаконность этого, он им отвечал: «Эти люди самые преданные слуги государя, без них мы не победили бы Наполеона, и я не был бы украшен этими орденами за войну 1812 года».

«Удивительно, что они (евреи) в 1812 отменно верны нам были и даже помогали, где только могли, с опасностью для жизни», записал в своем дневнике великий князь, будущий император Николай I.

Следует упомянуть о том, что многие белорусские евреи, раскрытые французскими оккупационными властями как русские агенты, были расстреляны или повешены, а их дома сожжены.

Нам неизвестно, был ли Ушер Жолквер хасидом или принадлежал к другому религиозному течению миснагдов. Но совершенно очевидно, что работал он на русскую армию не из корыстных побуждений, не за вознаграждение, а, как бы мы сейчас сказали, «по идейным соображениям», уточнить которые, к сожалению, не представляется возможным. И лишь крайняя нужда побудила разорившегося дубенского еврея спустя десять с лишним лет после окончания войны напомнить о себе и своих былых заслугах.

По всей видимости, имелась и еще одна причина его обращения к властям, так и оставшаяся невыясненной. Можно лишь предположить, что Жолквер не утратил интереса к делам разведки и решил еще раз послужить Царю и Отечеству в качестве секретного агента. Не исключено, что в 1823 г. он получил какую-то важную для государственных интересов России информацию, которую и хотел довести до сведения если не самого императора, то кого-либо из особо близких к нему лиц.

Упомянутое прошение Жолквера от 27 сентября 1823 г. на Высочайшее имя, как уже отмечалось, в самом начале октября было получено в походной канцелярии Александра I, находившегося в Тульчине, где размещался штаб 2-й армии. Судя по мгновенной реакции, прошение ветерана Отечественной войны произвело там должное впечатление. Во всяком случае 5 октября того же года генерал-адъютант И.И.Дибич направляет предписание городничему г. Дубно: По ВЫСОЧАЙШЕЙ воле предлагаю Вам объявить Дубенскому жителю Еврею Ушеру Вольфу Мошковичу Жолкверу, дабы он при проезде ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА чрез Дубно 21-го сего октября явился ко мне».

Казалось, сокровенное желание Жолквера вот-вот исполнится: сам Государь Император изволит посетить Дубно.

Но Жолквер на назначенную ему начальником Главного штаба аудиенцию так и не явился.

Лишь месяц спустя в Канцелярии Главного штаба было получено уведомление, в котором говорилось: «Дубенский полицмейстер доносит, что означенный Еврей отлучился из Дубно назад тому два года и находится теперь в городах Могиле на Днестре и Атаках, почему он (полицмейстер Дубно. П.Ч.) при объявлении ему означенного предписания и отнесся к тамошней полиции».

Поиски Жолквера продолжались девять месяцев. Наконец откликнулся сам возмутитель спокойствия, разысканный полицией по его новому месту жительства, в Бессарабии. Остается неясным, почему в своем прошении от сентября 1823 г. он не сообщил, что сменил место жительства.

31 июля 1824 г. Жолквер направляет письмо «Его Превосходительству, Милостивому Государю Ивану Ивановичу» (Дибичу), объясняя причину, по которой он не мог явиться на аудиенцию «за дальностию расстояния» от Бессарабии до Волыни, а также сославшись на нерадивость полиции г. Дубно, так долго разыскивавшей его. В письме Жолквера содержался интригующий абзац, который несомненно и привлек внимание сановного адресата:

«Ежели прописанное мое Всеподданнейшее прошение удостоится ВЫСОКОМОНАРШЕГО благоволения и чтобы оное наиаккуратнейше могло восприять свое действие, дабы каждый шаг злоумышленников мог бы быть преследуем, я должен буду лично открыть сию тайность ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ или же Вашему Превосходительству, ибо открыть кому-либо другому я не буду в состоянии, а потому приемлю смелость всепочтеннейше просить Ваше Превосходительство доложить о сем ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ, дабы по ВЫСОЧАЙШЕЙ ВОЛЕ повелено было немедленно снабдить меня от казны прогонными деньгами, равно и подорожною на проезд мой из М. Атак Бессарабской Области до того места, где ВСЕАВГУСТЕЙШИЙ МОНАРХ изволит присутствовать».

Письмо завершалось настоятельной просьбой об аудиенции.

Ну а далее, как мы знаем, началась оживленная переписка начальника Главного штаба с новороссийским генерал-губернатором и командованием 2-й армии о неотложной доставке в Петербург «Еврея Ушера Вольфа Мошковича Жолквера».

По прибытии в Петербург Жолквер был принят генералом Дибичем, который удостоил необычного посетителя продолжительной беседой. По всей видимости, начальник Главного штаба не пожалел о времени, потраченном на Жолквера. Более того, генерал посчитал, что встретиться с приезжим евреем было бы весьма полезно и министру финансов Российской империи. Последний был уведомлен Канцелярией Главного штаба Его Величества, что упомянутый Жолквер «намерен был сделать открытия, до министра финансов относящиеся».

Егор Францевич Канкрин поначалу был просто шокирован сделанным ему предложением дать аудиенцию какому-то бессарабскому еврею. Однако ему недвусмысленно дали понять, что таковое желание исходит от самого государя, после чего министр изъявил полную готовность исполнить высочайшую волю.

Из сохранившихся архивных документов можно сделать вывод: Канкрин тайно принял Жолквера и, судя по всему, получил от него информацию настолько ценную, что уже через несколько дней возложил на совершенно неизвестного ему прежде человека секретное поручение особой важности.

2 марта 1826 г. Жолквер в сопровождении фельдъегеря покидает сановный Петербург. Его путь лежит в Одессу и далее в Дубоссары.

О предстоящем проезде загадочного эмиссара были оповещены главнокомандующий 2-й армией генерал от кавалерии, граф П.Х.Витгенштейн и новороссийский наместник граф М.С.Воронцов. В день отъезда Жолквера из Петербурга генерал-майор А.Н.Потапов направил уведомление начальнику штаба 2-й армии генерал-адъютанту П.Д.Киселеву: «Вследствие поручения Г. Начальника Главного Штаба Его Величества покорнейше прошу Ваше Превосходительство препровождаемого при сем Дубенского Еврея Ушера Золквера (так в документе П.Ч.) и конверт от министра финансов за N157 вместе с оным же Евреем приказать при первом удобном случае отправить к Полномочному Наместнику Бессарабской области Г. Генерал-Адъютанту графу Воронцову, и о последующем почтить меня вашим уведомлением».

Месячное пребывание Жолквера в столице Российской империи было окружено плотной завесой секретности. Сохранившиеся в фондах РГВИА документы Главного штаба, к сожалению, почти не проясняют дело. Можно лишь предположить, что сделанные Жолквером «открытия, до министра финансов касающиеся», имели отношение к пограничной контрабанде, наносившей значительный ущерб русской казне. На это косвенно указывают документы, завершающие архивное «дело Жолквера».

Первый из них собственноручная расписка Жолквера:

Я, нижеподписавшийся, Г. Дубно Еврей Ушер Вольф Мошкович Золквер (так в тексте. П.Ч.), сим свидетельствую, что пожалованные мне Г. Министром финансов триста рублей ассигнациями, от Старшего Адъютанта Главного Штаба Его Величества Капитана Борщова, равномерно и секретное повеление от Г. Министра финансов к Г. Начальнику Дубосарского Таможенного округа за N158 получил 2 Марта 1825 года в С.-Петербурге.

Второй документ «Записка» старшего адъютанта Главного штаба капитана Борщова от 3 марта 1825 года:

1-го Марта сего года Начальник Главного Штаба Его Величества препроводил записку к Министру финансов, в коей сказано, что Государю Императору благоугодно было, дабы Его Превосходительство объяснился с Евреем Жолквером о делах, которые он ему представит.

На сию записку Министр финансов после объявления отвечал, что он находит возможным Еврею Жолкверу дать триста рублей, отношение к Полномочному Наместнику Бессарабской области и предписание к Начальнику Дубосарского Таможенного округа о оказании вспомоществования в поручении, кои ему доверяются, и просил по сему предмету мнения Начальника Главного Штаба.

По сему отзыву Министр финансов приказал написать бумаги к Полномочному Наместнику Бессарабской области и к Начальнику Дубосарского Таможенного округа, которые вместе с тремястами рублями были мне вручены.

Деньги сии вместе с секретным предписанием к Начальнику Дубосарского Таможенного округа за N158 выданы Еврею Жолкверу под расписку, которая при сем представляется; а секретное отношение к Полномочному Наместнику Бессарабской области за N157 послано к Начальнику Главного Штаба 2-й Армии для доставления по принадлежности.

Еврей Жолквер 2-го Марта отправлен с срочным фельдъегерем в Тульчин.

Старший Адъютант
Главного Штаба
Борщов.

3 Марта 1825




11 марта 1825 г. генерал-адъютант П.В.Киселев отправил из Тульчина в Петербург следующее уведомление:

Дежурному генералу Главного Штаба

Его Императорского Величества

Господину Генерал-Майору и Кавалеру

ПОТАПОВУ

Доставленный при отношении Вашего Превосходительства за N411 Дубенский Еврей Ушер Жолквер с Конвертом от Министра финансов за N157, согласно помянутому отзыву Вашему, отправлен в г. Одессу к Полномочному Наместнику Бессарабской области Господину Генерал-Адъютанту Графу Воронцову 10 числа сего месяца. О чем Ваше Превосходительство имею честь уведомить.

Начальник Главного Штаба
2-й Армии Генерал-Адъютант
КИСЕЛЕВ






Этим документом обрывается так и не проясненная до конца история русского разведчика Ушера Жолквера, решившего, по всей видимости, возобновить секретную службу в мирное время. Наверное, следы Жолквера можно было бы отыскать в архивах Одессы и Дубоссар, куда он был командирован с особым поручением...

С достоверностью можно утверждать лишь одно: заслуги скромного ветерана Отечественной войны 1812 года спустя без малого двенадцать лет были признаны властью в той мере, как это было возможно в то время, с учетом социального положения героя нашего повествования. Сам он мечтал лишь о паспорте на свободное проживание по всей территории Российской империи. Желаемый паспорт Жолквер получил незамедлительно, а в качестве дополнительной награды за усердие министр финансов Е.Ф.Канкрин выдал ему 300 рублей. Чтобы оценить размер полученного Жолквером вознаграждения, вспомним, что сумма в 300 рублей составляла тогда годовое жалование (правда, без т.н. «столовых») старшего адъютанта Главного штаба в звании гвардии капитана (того же Борщова). Примерно такое же жалование в первой четверти XIX века получал гоголевский Городничий. Насколько можно судить, Жолквер был удовлетворен оказанной ему милостью.

ПЕТР ЧЕРКАСОВ

Москва

© "Русская мысль", Париж,
N 4404, 11 апреля 2002 г.
N 4405, 18 апреля 2002 г.

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...