ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Николай Боков. АМУР И ПСИХЕЯ
Публикация в трех частях.
Начало: в «РМ» N4400.
Продолжение: часть 2-я.

В субботу и воскресенье врачи не приходят. Все успокаивается. Только Сорокин-МДП вдруг кричит или лает. И маленький Шмеров марширует бесшумно по коридору из конца в конец. Как белая тень, как призрак, он мелькает в дверном проеме. Он смотрит прямо перед собой и шагает, правильно отмахивая руками, словно на военном плацу. Опираясь спиной и на корточках, неподвижно сидят вдоль стены юноши в нижнем белье. Кучка курящих у входа в уборную. Болтовня санитаров. Вдруг дверь на лестницу отворилась, и вошел мой лечащий врач, лейтенант медицинской службы Борис Серафимович. И позвал меня в кабинет.

Так тебя взяли в армию из университета? Разве на философском нет военной кафедры?

Ему интересно со мной, я чувствую. Он не намного и старше: ему 25. Он только что из академии, военно-медицинской. А до этого учился в Саратове, в консерватории. На дирижера! И когда его взяли в армию, то предложили: учиться дальше... на военного психиатра! А иначе во флот на четыре года. И он согласился. И вот он здесь. И вот мы разговариваем о том и о сем, и вообще о жизни. Но я осторожен: он говорит мне «ты», ясно, что он мною владеет. Моею свободой. Другие врачи пожилой затертый жизнью майор и еще один, штатский. Так их и зовут: майор, штатский. Дело Игоря ведет майор. Конечно, приятнее было бы оказаться у штатского, но ведь кто его знает. Бывают штатские почище военных насчет забодать.

Борис Серафимович открывает толстую общую тетрадь в черном коленкоре. И читает:

«Говорит, что не любит пенку на молоке». «Читал иностранную книгу». Что это за книга?

Мне оставили две книги, когда все остальное унесли на склад. Обе изданные в отечестве: «Путешествие к центру земли» по-французски и антологию англо-американской поэзии, проверенную, поскучневшую.

А еще что пишут?

«Ел неохотно». «Порцию не съедает». Ты можешь кушать спокойно, говорит военврач и смотрит чересчур проницательно. На всякий случай я смотрю мимо. Тебя должны показать студентам. Майор попросил разрешения.

Студенты-медики приходят сюда на практику. Часто с полковником начальником всего отделения. Нас на этаже около сорока человек, месяца за три это число обновляется, этажей всего три. Наше здание стоит ближе других к Амуру, рядом с открытым плавательным бассейном. Крыши, деревья и лед реки покрыты ослепительно чистым снегом. И даже великая серая стена, разделяющая два мира, посыпана снегом, он обильно повис на гребне и в шероховатостях штукатурки. Зима шестьдесят пятого года. Душа и Амур. Вот чем обернулось чересчур внимательное рассматриванье известной картины «Амур и Психея», хочется мне воскликнуть. В шутку, конечно.

Понедельник начинается криками. После укола кричит Шмеров. Его вопли несутся из процедурной, когда дверь а там она есть открывается. И видно, как он бьется в жгутах простыней. Ему прописаны шоки. Считается, что если шоковая ситуация в него стрелял часовой вывела его в невменяемость, то нельзя ли его вернуть инсулиновым шоком? Удар на удар, зуб за зуб.

И с таким взглядом на психику да это же дикари, коновалы! они хотят устроить счастье всего человечества! возмущается Игорь. Вполголоса, конечно.

Кончилась экспертиза. Сначала меня, а потом и его переводят, увы, в другую палату, с окнами абсолютно целыми и глухими. Кончились наши побеги с помощью зренья, слуха и носа! Но зато номер палаты теперь шесть. Моя жизнь опять цитирует литературу? Антон Павлович, родной и нежнейший, как же вы так точно написали, а я, доверчивый, в отрочестве прочитал? «Палата N6». И вот, пожалуйста. Кажется, что это почетно: себя обнаружить в шедевре.

Шмерову откликается Сорокин, и началось! Их передразнивают дебилы со свекловидными головами, почти сплошь деревенские парни. Они бывают и сострадательны: меня, терявшего сознание в период обильного аминазина, они подбирали и приносили в палату. Бранное слово у них «ты, инсулинщик!». Психотделение у них «дурдом».

Теперь заняты все четыре койки. Наши соседи ракетчик Рыбин с делириум тременс и молдаванин Гришук, рослый, красивый, брюнет. Рыбин повесился в казарме, но его сняли. А Гришук даже странно, что он здесь: весельчак, со всеми приятель. Кушает с аппетитом, любит смотреть телевизор.

Я читаю «Путешествие». И немного пишу грифелем Игоря, он мне подарил самый длинный. Кое-какие слова для памяти на полях книги, стихотворные строчки.

Все произошло очень быстро: послышался странный звук, который иногда издают собаки, зевая, и затем чьи-то пальцы сдавили мне горло, и мир предстал в моих глазах оранжево-синим. Все слилось в бушующий хаос вспышек света и криков. Потом пришло облегчение, и я вздохнул. Меня несли на руках.

Меня принесли и положили на кровать. Из возбужденных рассказов выделилось наконец, что Гришук прыгнул на меня и начал душить, полудремавший Игорь очнулся и бросился на него, оттаскивая за туловище, вбежавший санитар схватил Игоря за ноги и потащил в коридор, подбежали еще санитары и всех нас выволокли из палаты, и обнаружили наконец и меня, полузадохнувшегося в этой куче-мала.

Шея болела. Уж не сломал ли ее балагур? К счастью, нет, только вспухли багровые синяки и сделали мою голову неповорачиваемой на несколько дней. Игорь не удерживается от смеха:

Ты извини, но у тебя вид Командора в «Каменном госте»!

Мне тоже смешно, но смеяться больно. Гришук получил десять кубиков сульфазина, и вскоре уже корчился и стонал, привязанный на кровати. В тот же вечер его унесли в буйное. Я и Игорь сульфазина едва избежали. Его привязали и хотели привязывать и меня, но тут появилась запыхавшаяся медсестра Бокова и сказала:

Да что его привязывать, доходягу! Да если б не Мельник, было б чепе! и наказание отменили.

Вот тебе и знамение, стремился я пошутить новым незнакомым мне самому голосом, с Боковыми ты попадаешь в историю, но они же тебя защищают.

В следующее дежурство она принесла нам два пирожка с капустой и яйцом. Немного рискованный поступок прошел незамеченным. Хочется иногда сделать жест доброты и любви, и именно тогда, когда это запрещено. И кто скажет, почему так устроен человек?

Потому что не в брюхе же только дело! Не в мясе! Игорь с силой ударил себя по бедрам. Есть тонкие вещи! Кружева!

Есть тонкие вещи! Не только жир и власть! Не только сульфазин и Эдипов комплекс!

Тебе давали инъекции амитала натрия, для повышения аппетита, сказал Борис Серафимович. Я отменил. Однако старайся кушать. В каком виде ты вернешься домой? Тебя увидят друзья... и тем более твоя подруга?..

Как он все знает и помнит и делает выводы. Среди моих вещей было несколько писем. Сердце мое билось: значит, меня выпускают, это решилось. Почти. Свобода, свобода моя дорогая...

Тебя будут показывать студентам, озабоченно продолжал он. Может быть, тебе что-нибудь скажут. Не придавай этому значения! Ты понял?

Что мне можно такое сказать? Я уже слышал и видел все. Ну, почти. В нашу палату номер шесть поступил танкист Олег Свежов. Он прошел однажды обследование, был признан здоровым и выписан в полк. Дезертировал, был арестован во Владивостоке в порту. И теперь, если его опять признают здоровым, тюрьма неизбежна.

Борис Серафимович, у нас симпатичный сосед Свежов, новенький.

А, этот... «слышу и вижу море»... Он симулирует псевдогаллюцинации, в голосе лейтенанта звучало презрение. Вот он какой бывает, такой дружеский и почти музыкант. Он излучал холод опасности. Его дело ведет майор. Ему нельзя помочь. Не вмешивайся.

Интересно, что галлюцинации бывают «псевдо» и их еще можно симулировать! Достоевский потер бы тут руки от удовольствия.

Немного смягчив выражения, я передал разговор Олегу. Но он уже знал. С ним не церемонились и сказали, что его переводят в следственный изолятор.

Рыбин храпел на своей койке. В коридоре слышались мягкие шаги санитара, его голова повисала время от времени в дверном проеме.

Надо резаться, решительно сказал Игорь. Другого способа нет.

Резаться? ужаснулся танкист.

Ну да. Вскроешь вену, дашь натечь крови, а мы поднимем тревогу. Свобода стоит того.

А чем же резаться? надеясь на затруднение, почти умолял Свежов.

Я дам тебе лезвие, Игорь хранил его в расслоившейся корочке своего блокнотика. Завтра ночью. Нужно действовать немедленно, тебя могут увезти со дня на день.

С утра Игорь, улучая минуты безнадзорности, точил бритву о подоконник. Напуганный Олег что-то шептал, быть может, молился. И даже Рыбин тяжко вздыхал, не понимая, что происходит.

Резать будешь здесь, сказал Игорь.

И он показал Олегу, где: поперек запястья, сдавив предварительно вену и сжав кулак, чтобы она набухла и стала упругой. Сам-то он резал: белые шрамики пересекали его запястья.

Быстро пришла ночь. Зажглась тусклая синяя лампочка в потолке. Храпел отчаянно Рыбин. Свежов залез с головою под одеяло.

Режь хорошенько, поглубже, советовал Игорь. Пусть натечет побольше. Это впечатляет. Когда потечет, выставь руку наружу, пусть льется на пол.

Свежов что-то шептал и возился. Напряженье росло. В тишине проступали ночные звуки: далекие глухие крики и причитания, удары в стену, безответный звонок телефона. И плач. Совсем рядом, под одеялом Свежова. Он высунул голову:

Я не могу, послышалось сквозь рыдания.

Эх ты! с досадой и презрительно сказал Игорь. Ну, тогда и сиди! он имел в виду в тюрьме.

Пожалуйста, порежь меня! плакал танкист.

Нет, сказал Игорь.

Конечно, нет: а если Свежову придется рассказать обо всем? Нет, так опасно.

Игорь спрятал драгоценную бритву в обложку блокнотика. Печальные, мы не спали.

Окончание: часть 3-я.


Пуатье



©   "Русская мысль", Париж,
N 4400, 14 марта 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...