ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Леонид Геллер

Зрение утопии,
взгляд Анархии

«Анархия в мечте. Страна Анархия (Утопия-Поэма)» братьев Гординых и современное ей искусство

Интернет-версия публикации в 2-х частях.
[ Начало: часть 1 / 2 ]

Для любой культуры во всех ее моментах необычайно важно место зрения самого главного и тонкого из всех чувств (по убеждению, которое восходит к Аристотелю). Глаза разных культур и разных эпох одной культуры видят по-разному. Меняется и то, что предстает перед ними, и то, как осознаётся сам процесс зрения.

Вопрос о зримости, о видении, о видимом четко ставится модернизмом (пока не уточняя, назовем так культуру первых десятилетий ХХ века). Очень интересное его преломление мы находим в модернистской утопии. Эта статья посвящена одной из разновидностей такой утопии.

Возьмем пример. Всем ныне известен роман Евгения Замятина «Мы». Он написан в 1920-1921 гг. и подводит итоги первых масштабных попыток реального воплощения вековых утопических мечтаний. Это одна из первых антиутопий советского времени. В ней описан город будущего, город прозрачных домов, окруженный стеклянной полупрозрачной стеной.

Давно говорилось о том, что Замятин отсылает к спору Чернышевского и Достоевского. Почти сразу же после Лондонской выставки 1857 г. на ней произвел фурор Хрустальный дворец, павильон из стекла, прозрачные дома вошли в представления о будущем и связались с темой «утопичности». Долго рассуждать об этом мы не будем. Напомним лишь, что у Чернышевского в «Что делать?» стеклянные стены задуманы функционально: они окружают здания с вполне обычными стенами, но с увеличенными окнами. Они пропускают свет, охраняя от неблагоприятного климата. Их символика разработана мало. В «Мы» прозрачность дана уже как сложная тема. Прозрачность реализуется как проницаемость материальной оболочки (стены коллективистских домов, тела, глаза), которая скрывает от постороннего взгляда внутреннюю (интимную, душевную) сущность. Отсюда особая роль и символика прозрачных материалов. Вместе с тем орган зрения, глаз, становится особо восприимчивым к проявлениям не внешней, материальной, но именно духовной и внутренней деятельности: «Я чувствую там, в мозгу какое-то инородное тело как тончайший ресничный волосок в глазу (...) И сквозь стеклянные стены моего алгебраического мира снова ресничный волосок...»

На другом уровне прозрачность осмысливается и как «холодность», «гигиеническая чистота», концептуальная ясность стеклянной архитектуры будущего (соответствующие ее геометризации и отсылающие к архитектуре модерна и ее дискурсу) в противоположность теплоте, мягкости, нечистоте земли, травы, кирпича, Старого Дома. Стоит обратить внимание на подчеркнутую двусмысленность функции стекла (и прозрачности): оно пропускает свет и взгляд, раскрывая «внутренность», но оно и разделяет, устанавливая преграду между Городом и миром за Зеленой (стеклянной) Стеной и между нумерами, замкнутыми в своих прозрачных клетках.

Именно эту двусмысленность прозрачности стеклянной стены проницаемость для взгляда и изоляция-разделение пространств «внутреннего» и «внешнего» будет обыгрывать в проектах фильма «Стеклянный дом» («Glasshouse») Сергей Эйзенштейн.

Не говоря о стеклянных домах и стеклянном их оборудовании, ставших общим местом в утопии, вопрос прозрачности ставится сходным образом и на другом материале. Так, в одной из пролетарских утопий изобретается стеклянная одежда: храня от холода, она позволяет видеть то, что наиболее украшает человека наравне с его лбом, «полорганы», т.е. половые органы: это должно оздоровить нравы и решить проклятый «половой вопрос» (М.Щекин. Как жить по новому: семья, любовь, брак, проституция. Кострома, 1923).

Представляет интерес ввести в разговор малоизвестный материал. Нижеследующие заметки об анархистской утопии появились в результате работы над книгой «История утопии в России», написанной в соавторстве с Мишелем Никё. Упоминаю здесь о нем с признательностью.

Насколько мне известно, пока нет по-настоящему полных исследований об анархизме в культуре, хотя и есть обзоры «анархистской литературы» во Франции или «анархистского эпизода» в немецкой литературе и изучаются отдельные авторы и художники, замеченные в анархистских симпатиях. Среди немногих, кто серьезно занялся общей оценкой влияния анархизма на историю современной культуры, были в 50-е гг. английский искусствовед Герберт Рид и в 70-е польский историк литературы Стефан Моравский. К сожалению, их работы не получили надлежащего признания, и место анархизма в культуре, потерпевшего, как казалось, двойное политическое поражение против капитализма и против марксизма, до сих пор полностью не осознано и не раскрыто.

Однако последнее десятилетие принесло переоценку анархизма. Крушение потерпел, по всей видимости, марксизм, и с новой силой стали распространяться и оказывать влияние анархистские идеи.

В арсенал русского литературоведения понятие «анархистская литература» вообще не входит (оно относится к литературе политической: пропаганда, публицистика и т.д.). Я предлагаю в виде рабочей гипотезы рассматривать анархизм не просто как отдельное явление («мистический анархизм» Г.Чулкова и Вяч. Иванова, анархические темы у Л.Андреева, персонажи анархистов, эпизоды с ними у Эренбурга, Вс. Иванова, А.Веселого, Пильняка, Платонова, Вс. Вишневского, Багрицкого и т.д.), а как слагаемую русского модернизма не только в литературе, которая оформилась во взаимодействии родной традиции с очень ощутимым влиянием столпов западной анархической рефлексии Штирнера, Ницше, Ибсена, Морриса, французских символистов, Пшибышевского. Эта гипотеза означает, что и в России (как на Западе) анархическая слагаемая составляет один из факторов внутренней связности и эволюции модернизма, который надлежит толковать в связи с этим несколько иначе, чем до сих пор.

В этих заметках не ставится вопрос об анархизме и его разнообразных утопиях (мне приходилось об этом писать в других статьях). Привожу лишь один пример того, что разработка заявленной вначале и, как сказано, фундаментальной для каждой культуры проблемы зрения-зримости в перспективе анархистской утопии не лишена интереса. Речь пойдет о книге под эксплицитным названием «Анархия в мечте. Страна Анархия (Утопия-Поэма)» (издание Первого Центрального Социотехникума, М., 1919). Ее написали братья Абба Львович и Вольф Львович Гордины, известные в 1917-1922 гг. анархо-коммунистические деятели, лидеры «пананархистов», «универсалистов» и т.п. групп, организаторы (вместе с Л.Черным и В.Бармашом) отрядов Черной гвардии, члены совета знаменитого «Дома Анархии», образованного в захваченном в январе 1918 г. купеческом клубе. Гордины изредка упоминаются в работах советских историков; указанную утопию очень искаженно цитирует историк русского социализма В.Малинин. В истории литературы они полностью забыты, хотя в истории лингвистики о них снова говорится: один из них, Вольф Гордин, создал в 1919-1921 гг. универсальный язык АО. Обзор утопической программы и судьбы Гординых достоин отдельной работы.

«Анархия в мечте» говорит о том, как «Я» (личность), рабочий, женщина, «угнетенная нация» и «молодежь» покидают вместе старый мир и находят на востоке страну счастья. Попасть в нее можно только Союзу Пяти Угнетенных (Гордины основали в Петрограде в 1917 г. группу под таким названием). Эта страна лежит на пяти горах: Равенство, Братство, Любовь, Свобода, Творчество и на пяти морях: коммунизм, космизм (Гордины используют также термины «итерриториализм» и «космополитизм»: речь идет о «планетарном» человечестве; космос войдет в эту утопию позже), гинизм (подразумевается идеология освобождения женщины), анархизм, аморфизм. Она освещена пятью солнцами и т.д. На каждой горе осуществлен особый «порядок гармонии». Гид-утопист ведет героев на гору Равенства, где находится «страна вольного труда», и дает все нужные разъяснения. Прежде всего мы видим «храм труда»: это большой сад, в котором утописты гуляют и работают «ради удовольствия», в виде «забавы, увеселения, развлечения», тогда как автоматы заняты «полезным» трудом под землей. Труд утопистов изобретательство, преображение мира. «Здесь царство техники, труда, здесь почти нет природы. Все здесь искусственное... Как? И небо? И земля? И деревья? Все! Все! Наш мир это наше действие, наш труд». Утописты не признают науку, считают объяснение предрассудком, «верят только в случай, в игру свойств предметов (...), верят в чудеса и творят чудеса». Так создана страна Анархия, где поют скалы, где «природа учится у техники», а «человек владеет своей жизнью, как искусный гребец веслом, лодкой».

Окончание статьи: часть 2-я

Лозанна Париж

© "Русская мысль", Париж,
часть 1-я: N 4417, 11 июля 2002 г.
часть 2-я: N 4418, 18 июля 2002 г.

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ