ПУТИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

Светлана Кистенева

Предание об угличском государе

Интернет-версия публикации в 3-х частях.
[ Часть 1 / 3 ]

Историку в этой старинной песне добыча грошовая, зато сколько же всего другого!

Вот занесен над ребенком «змея-собака-булатный нож», и вмиг все меняется даром что день майский и, верно, теплый (раз дети на дворе). Само место кривит гримаса: тут уж не приветливый светлый и пестрый Углич, а Углище разом чудище и пепелище, где вначале злоба и злодеяние, потом страх, а там и разорение от Годунова, от поляков. Пугающе множатся гулкие У! У! У! «упал!», «упал!», «убили!», и игра детей оборачивается игрищем взрослых, где на кону очень большая власть.

...Лет двадцать назад не слишком трезвый кочегар картинной галереи Николай Иваныч, сгребавший сено у стен знаменитой Дивной церкви, назидательно объяснял: «Если бы Годунов не убил Димитрия, был бы сейчас Углич как Москва, а Москва как Углич». Слушатели, люди приезжие и «книжные», откровенно веселились: кто бы думал, что в эти неавторитетные уста город вложил свою любимую идею. Здесь ну, может, чуть прибавлено, но это как едва внятное эхо чего-то сказанного в угличской толще еще в XVIII веке.

Тогда, повторяя еще более глубокое суждение, безвестный летописец выводил привычным полууставом: «Той же темный гагрена Борис Годунов (...) восхоте волю свою пагубную совершити на блаженного сего царского отрока (...) Аки стрелою некою пронзе на него лютостию велию лукавое свое сердце (...) И страдательное скончание сотворися блаженному», а дальше и другое: «...и на сем преста Угличское княжение Димитрий(...) оставлено бысть паче же и похищено и разрушено лукавым, тем же царегубцем Борисом».

В Угличе тема Димитрия возникает снова и снова в связи с работой геральдической комиссии, при стихийном использовании городской символики в сувенирах и торговой рекламе, где временами лубок граничит с китчем, а то и переходит эту зыбкую границу. Впрочем, жив и фольклор в народном искусстве и куклах. Даже переходящий футбольный кубок городской газеты тот же Димитрий, на сей раз керамический. Тут зачастую затронуты городские представления, которые по глубине и давности бытования можно назвать основополагающими. На краеведческих чтениях, обращаясь к персонажам «местной идеи», привычно вызывают тень угличского государя, он стал хрестоматийной фигурой этого плана, и место «в президиуме» прочно за ним.

Может, еще раз присмотреться к нему столь же примелькавшемуся, сколь и неуловимому?

За прошедшие столетия образ царевича покрылся многими плотными оболочками, они местами срослись, местами просвечивают под более поздними, только вот самого мальчика уже совсем не видно.

Итак, Димитрий литературный персонаж (начиная с повестей XVII века), который в обширном пространстве русской литературы не просто узнаваем он часто покидает собственный сюжет и становится знаком, как в пушкинской драме: «единое пятно» на душе правителя, потом у Достоевского детская слезинка, на которой нельзя построить всеобщего счастья. В мировой литературе ему есть собрат десятилетний Людовик XVII, отданный на воспитание сапожнику-якобинцу, а потом погибший в тюрьме в 1795 году (В.Гюго, Э.Золя).

Царевич-жертва как маленькое зеркальце мелькает временами в каких-то других контекстах, расставляя нужные и точные акценты. Максимилиан Волошин:

Димитрий и святой страстотерпец с положенным комплексом житийных и иконографических черт и атрибутов. Составители жития создали вокруг него то условное пространство, какое привычно в иконе, где изменен масштаб фигур и развернута «обратная перспектива» (потому детали жития безразличны к архивным достоверностям).

Димитрий в фольклорной традиции ребенок в руках взрослых-злодеев, вариант Ивана-царевича, унесенного какими-то лебедями из счастливой сказки. Такой он и у угличских кукольниц: золотистые шелковые пряди, голубые глаза, смотрящие мимо всего, повисшие руки. Покорный и печальный. В короне. Царевич страдательный персонаж песен-плачей XVII века и вплоть до поэзии XX века, например Николая Клюева:

Самый нижний слой, первая «оболочка», Димитрий из «Следственного дела». Это объект политической интриги, там в центре внимания его статус в династической системе и расстановка политических фигур вокруг. Там и рассказы очевидцев, уже чуть сдвинутые, подправленные кем-то в нужную сторону.

Такой вот вышел образ-«луковка», только под оболочками как бы ничего и нет.

Ребенок, который соединил наследственные черты Грозного и Нагих и уже никому их дальше не передал, невидим, не осталось его прижизненных изображений (описаний же «смугл лицом и черноволос» потом будто никто и не помнит). Жизнь угличского двора была замкнутой, к тому же Димитрия берегли: как всякого ребенка в то время от чужих глаз, а потом и по опасению «московской» порчи. Так возникла идеальная основа для толкований.

Попробуем добавить сюда более локальную составляющую склад ума жителей Углича, их обыденное сознание или даже мифологизированное подсознание. Особенности местного восприятия темы хорошо видны из отзывов «иногородних» свидетелей.

А.Т.Болотов, самый, пожалуй, известный из мемуаристов XVIII века, посетил Углич в 1770 г. для совершения купчей. Вот его «мысленные разглагольствования с самим собой»:

«И сие место было обиталищем многих удельных князей российских (...) Владельцы и государи сии были хоть небольшие, но имели также свои дворы (...)

В сеи-то место был сослан некогда несчастный и последний остаток нашего древнего царского дома и коварством славного Годунова (...) в жертву принесен властолюбию его (...) И здесь орошаема была земля слезами матери сугубо несчастной и раздавался стон и вопль от граждан, долженствовавших терпеть наказание за чужие вины и беззакония...»

На сторонний взгляд Болотова, всего-то «несчастный и последний остаток» да горожане, страдающие от безвинного наказания. О палатах он вскользь замечает: «...находящийся и поныне еще в целости тот маленький о двух жильях каменный со сводами домик». Любой угличанин будет задет таким умалением городских достоинств и немало уязвлен.

Семьдесят лет спустя И.С.Аксаков пишет из Углича:

«Древняя старина Углича вся забыта им, вся поглощена памятью о царевиче Димитрии, о котором хранится и передается из рода в род самое живое предание. Много значит, когда история связывается тесно с религиозным преданием. Не будь этого, древний город Углич испытал бы на себе участь, одинаковую с другими древними городами (...)

Каждый угличанин знает подробно всю историю царевича как священную историю, и Углич любит его самою живою любовью. Пусть господа ученые доказывают, что не Годунов был причиною его смерти или что Самозванец был истинный Димитрий (...) Я советовал бы им не говорить этого в Угличе».

И далее снова: «Предание о царевиче необыкновенно живо и поглотило все прочее».

Словом, извне угличская драма воспринимается как трагическое, но «периферийное» событие, а угличане неизменно оказываются пристрастными в этом вопросе.

Из маленькой тихой церкви Димитрия, «что над кровию его», давнее событие действительно видится как-то особо, к документальным свидетельствам примешан неясный шум тогдашнего города. Здесь на западной стене обстоятельно «пересказана» церковная (или, иначе, угличская) версия происшедшего: вот высоко в тереме Димитрий перед матерью просится погулять и уже чинно спускается по ступеням, вот внизу «окаянная предательница»-нянька подталкивает его к убийце, а тот, будто оробев сначала, держит его за руку (в ней, должно быть, те самые последние орешки) и заводит лукавый разговор об ожерельице. Лицо царевича поднято к их лживо-спокойным личинам, пальчик касается воротника указывает на горло. Руки всех троих стягиваются в единый узел, где в центре, теперь почти стертые, ожерелье и нож, вынутый из рукава. А рядом убийцы уже присели над умирающим смотрят... Им сейчас бежать к колокольне, останавливать звонаря-свидетеля...

В равновесии толпа скорбных жителей над Димитрием слева (где и царский венец, скатившийся с его головы, еще на земле ничей) и гневная толпа с занесенными над убийцами камнями справа (по легенде, горожанам «до набатного еще колокольного звону» явился сам небесный Архистратиг, «ездяши на огненном коне по всем улицам града, и бияше крепко во врата, зваше: "Что седите и ко отмщению убийц не готовы, государя-царевича у вас не стало!"» чуть не каждый это слышал).

Фигурка царевича возникает в росписи снова и снова слабый ребенок, над ним то и дело наклоняются взрослые, неподвижное тело средоточие прибывающей толпы, потом почти невесомый груз в носилках на пути в Москву. И, наконец, преображенный канонизацией, царит он над всеми этими толпами и над самой церковью в ее полумраке и покое. Но и в церкви это не только «религиозное предание»...

Продолжение публикации: часть 2-я

Углич

© "Русская мысль", Париж,
N 4432, 21 ноября 2002 г.
N 4433, 28 ноября 2002 г.
N 4434, 5 декабря 2002 г.

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ