ПУТИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ

 

Светлана Кистенева

Предание об угличском государе

Интернет-версия публикации в 3-х частях.
[ Часть 3 / 3 ]

Вторая красная нить повествований противостояние Москве. Большинство чудес Димитрия адресовано именно ей.

В июне 1654 г. «бысть пришествие в Углич царя Алексея Михайловича», который знал о ежегодном источении на месте смерти царевича кровавой росы в день его памяти в мае. Вместе с ростовским митрополитом Ионой царь подступил к реликвиям и целовал их: «...и бысть тогда чудо велие: его же видитель гербсам царь и святитель. В той бо час, аки в мегновении ока, сухой бывой песок стался напрасно разсырен и весма мокор, будто бы от росы (...)

И того мокраго песку взяша царь и святитель в платы чистые и белыя, и тогда бысть чюдесное видение: начат из них снизу, тех с песком сущих платов, просякнувши кровавые капли, как з дождевых иногда бывающих облак на землю капати (...)

И платы стали видом пестрые: где капли изходили водные, тут стали пятна кровавые, а где целая песка материя лежала тут белыя и чистыя остались места перваго свойственнаго виду (...)

И удивишася царь и святитель такому великому чудеси».

Это несвоевременное источение влаги и обращение ее в руках царя в кровь, эти платки как тогда, в кровавых по белому «краплях», похоже, не просто исключение, сделанное ради высоких гостей: здесь можно видеть и укоризну, напоминание Москве в лице царя об участи Углича.

А потом и другое: остановлены моровые поветрия, начавшиеся в Москве как наказание за церковные реформы; спасены от разбора, что «повелено бысть царским указом», палаты («и да впредь будущим родам, памяти ради и похвалы граду нашему... царственный тот дом (...) стоит и до сего времене», а Болотов-то увидит «маленький домик»!), угличане избавлены от бритья бород и «исправления платья по суемысленному немецкому мудролюбию» (Петр I «не дерзнул более никакого гнева послати на Углич ради страстотерпца великого царевича Димитрия») и много чего еще.

Сюжеты о «чудесах» имеют отчетливо былинный строй и назидательный смысл.

* * *

Что ж, основная тема местного «высокого предания»: Углич город особенный, и реализуется это полнее всего в противостоянии «ныне царствующему граду». Для таких амбиций, впрочем, может быть выстроена довольно убедительная основа.

Углич как укрепленное поселение оформился раньше Москвы, что обусловлено, в частности, его расположением на условной границе Киевской Руси и финно-угров. Он стал столицей княжества в 1218 г., Москва же в последнем десятилетии XIII века. Уже начиная с правления Ивана Калиты Углич вынужден сопротивляться московским притязаниям. Отвернувшись от финно-угров, город привыкает жить «лицом к Москве».

Расцвета оба города достигают примерно в одно время. Возникает чрезвычайно напряженная ось Иван III Андрей Угличский, братья становятся противниками, Углич центром оппозиции, в результате торжество Москвы.

В «Летописце» приведена история Андрея Большого, плененного братом и умершего в заточении вместе с женой: «Слышано же бысть о такой смерти благоверных князя и княгини в стольнем их граде Угличе, и о том смятошася вси граждане, плачуще и рыдающе по благоверных нелепой и напрасной кончине, и к тому же недоумеюще что творити». (Похоже, Углич чуть не всю свою историю видит сквозь слезы.)

И через столетие повторение ситуации: братья Федор и Димитрий, но уже без вражды; восстановление исторической и божеской справедливости Москва «возвращает» князя Угличу, который и теперь еще «паче инех градов и престолов». Но почти сразу забирает его: рука Бориса «похищает» Димитрия и само княжение, саму «стольность».

Взято и тело Димитрия, но спустя время новое возвращение, условное, дарование части мощей, а там паломничество царя и чудо с источением крови. (Есть еще один фактор, который прямо или крестный ходподсознательно формировал местный склад ума. Здесь оказались почти рядом крайние звенья двух династических цепочек: в кремле погиб младший Рюрикович, а где-то у стен Воскресенского монастыря покоятся останки предков матери первого Романова. От кремля к монастырю идти десять минут. И кто скажет, какие там разряды пронизывают по временам это пространство.)

Вполне очевидно, что такие взгляды формировались с восстановления Углича после польского разорения (принесение части мощей имело огромный смысл в этом процессе) и были устойчивыми в XVII-XVIII веках.

Их ослаблению способствовали два фактора приход нового буржуазного сознания и утрата Москвой статуса столицы. Ослабело ревнивое внимание к ней угличан, а с ним и те мощные токи, которые питали местную идею. Петербург не вызывал уже того азарта, хотя одно зерно идеи есть и тут угличский Супоньевский дворец как приданое Ольги, дочери Елизаветы Петровны. Но накал страстей вокруг этой наследницы далеко не тот.

А отголоски любимой идеи угличан находим и в рукописи местного купца Павла Матвеевича Сурина (вторая половина XIX века), где о последствиях угличской драмы говорится:

«Все исчезло, все погибло и для Нагих, и для Углича, и для всей России.

Подлинно Углич мог ожидать многого в будущем. Царь, взлелеянный, выращенный в его объятиях, никогда не мог [бы] забыть места своей колыбели, места своей юности. Он простирал бы милостивый взор с российского трона на свою вотчину (...) поставил бы своих потомков княжить в Угличе, и Углич мог быть вторым городом после столицы в царстве русском. Но свершились судьбы, непостижимые для смертных и Углич постигла участь плачевная, жестокая, ужасная».

Столь твердое и стойкое убеждение не могло существовать без прочной исторической основы, заложенной как раз в долгое успешное правление Андрея Большого.

По совпадению обстоятельств и сходству переживаний по законам массового сознания Димитрий со временем заместил в памяти горожан эту исторически более значительную личность. История ребенка оказалась ярче, «сюжетнее», ближе и памятнее неискушенной в книжности городской среде, чем более отдаленная политическая фигура взрослого князя. Так образ Димитрия сам стал как бы это представить? коконом, заключившим в себе другую суть. И, соглашаясь с Аксаковым, дерзнем все-таки поправить у него одно слово: память о Димитрии не «поглотила», а «собрала» сфокусировала и, как линза, преломила все прочее, всю старину и чаяния здешнего многолюдства, убежденного в праве Углича на признание своей «державности».

Впрочем, все это происходило почти неосознанно, даже будто не по воле горожан, приходящих и покидающих эти дома и улицы, да и больше занятых своими делами. Может быть, каждое место наделено своеволием, или таких мало, а, может, и вовсе только наше...

К началу публикации ||| Предыдущая часть

Углич

© "Русская мысль", Париж,
N 4432, 21 ноября 2002 г.
N 4433, 28 ноября 2002 г.
N 4434, 5 декабря 2002 г.

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ