ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Николай Боков

СОБОР

Из записок бомжа

Интернет-версия публикации в 2-х частях: часть 1-я
НАЧАЛО.

Интересно смотреть от моста Сен-Мишель, выйдя с бульвара: неожиданная громада камня высится в перспективе, прорезанная вертикалями окон и тонких колонн. Нотр-Дам. Собор Нашей Госпожи.

Но и с восточной стороны неплохо взглянуть, с моста де ла Турнель, и увидеть полукруг апсиды и наклонные мостики арк-бутанов, серую свинцовую крышу и шпиль. И самое радостное для взгляда два рукава воды, обнимающие остров Сите.

Много пространства. Собор кажется одиноким: он слишком особенный, чтобы обращать внимание на соседние здания недавние, чиновные, скучные.

Место надежды. Странной далекой надежды. Странствующей надежды на исчезновение смерти. Сердце немного щемит, как при прощаньи: солнце уже опустилось, теперь горизонт залит жидким золотом. На фоне чистого неба чернеют очертанья древней постройки.

Скоро запрут на замок скверик, примыкающий к собору с востока. Тут своя жизнь: воробьев, таких юрких парижских воробьев! Кто-то держит кусок булки, далеко вытянув руку: они налетают и стараются отщипнуть крошку, вися в воздухе и трепеща крылышками. Чайки кричат, словно нищие, когда бранятся. Голуби кажутся самодовольными и деловитыми, похожими на служащих министерства финансов. А вороны сидят в кроне лип притаившись, но если подбросить кусок, то птица сорвется с ветки и подхватит его. У каждого свой трюк, как и везде и у всех.

А цыгане! Они теперь не пляшут, как во времена критического романтизма Гюго и городской нищеты. Теперь Эсмеральду зовут Стелла (в начале 90-х). Их стойбище в Венсенском лесу. Днем они побираются в метро, пять-шесть матерей с детьми бродят по паперти Нотр-Дама. Старая Луиза на них огрызается: конкурентки, да еще веселые и какие-то беззаботные.

Это нищенство не сидит на месте в ожидании сочувствующего взгляда, оно активно заступает дорогу, не дает обойти. Travailler а la rencontre вот и профессиональный термин. Если дал кто-то монету, к нему устремятся другие, дети и женщины: и мне, и мне! Словно участники штурма, они бросаются к бреши в безразличии (и осторожности) горожан.

На них иногда замахивался палкой Антуан, аккредитованный, так сказать, нищий, всегда стоящий у входа в помятой шляпе, итальянец. Стоявший: ныне он почему-то исчез, может быть, умер. Везде борьба за место и свои приемы, капитализм в этой среде первичный, не облагороженный чтением Платона и Токвиля. Как часто в ХХ веке, и здесь философия строится вокруг двух понятий Много и Мало. И мораль тоже: Много Хорошо, Мало Плохо.

Напротив Антуана стоит настоящий слепой с бельмами на глазах, марокканец Робер. Бывший футболист. Он следит за церковным календарем:

Bonne fête de Toussaint, messieurs-dames! Bonne fête de Noël, messieurs-dames!

Он живет где-то возле Северного вокзала. Может быть, он работает на кого-то, это бывает, и взамен получает внимание, теплый ночлег. Кажется, и социальную защиту, она здесь нужна. Однажды я застал его разговаривающим с господином лет тридцати пяти, крепким и ловким, и услышал страх в словах Робера; а незнакомец перекладывал тем временем монеты из кармана бывшего футболиста в свой собственный. Рэкет.

На бестактный вопрос о доходах Робер не отвечает, да и Антуан оставался молчаливым. Во Франции это традиция.

Так-так, стало быть, вот как! сказал мне человек из кафедральной охраны. Они ходят в иссиня-черных куртках, а в лацкане блестит золотой силуэт Нотр-Дама. Вышедшие на пенсию полицейские.

Ремо наблюдал с интересом, как я пристраивал рюкзак позади двери: и в самом деле не виден. Но сказал, что мой рюкзак может исчезнуть однажды. Бесследно. Я бодро ответил цитатой: без воли вашего небесного Отца и волос не упадет с вашей головы! Ремо от неожиданности крякнул, и с тех пор мы вели иногда разговоры на религиозные темы. Они были ему интересны: он оказался протестантом. И время от времени совал мне десять франков. Добросердечно и во исполнение заповеди.

Без волненья не вспомнить великий 1988-й. Год возвращения из путешествия к истокам: в Иерусалим. Но это частность, конечно. Главное было в другом: на 70-летний коммунизм в России медленно накатывалось 1000-летие крещения Руси. Кто знал и кто думал, что все произойдет так, как произошло? Ах, почему нашей свободе не нашлось никого вровень? Одни только любители страсбургских сосисок?

В том году накануне Страстной пятницы знакомый профессор Сорбонны одолжил мне ветхий «ситроен», и я привез дочь из восточного пригорода, Шелля, в Нотр-Дам.

В этот день выставляют в соборе Терновый Венец, частицы Древа Креста и Гвоздь. Последний привозят из Милана.

Вопрос о подлинности Венца меня, к счастью, не беспокоил, его история уже достаточно длинна и сложна: и его выкуп святым Людовиком в Венеции, строительство Сен-Шапель для его хранения и так далее. В конце концов, эти предметы своего рода иконы, материальное напоминание об известных событиях.

В соборе дежурили рыцари Гроба Господня пожилые люди в накидках цвета крем-брюле, с красным иерусалимским крестом на спине (это большой равноконечный крест с четырьмя маленькими в углах). Перед алтарем в трансепте стояли рыцари с реликвариями, и к ним тянулась длинная очередь. И мы встали в нее, а потом уходить не спешили и сидели на стульях в первом ряду. Вернее, только мне и нужен был стул. Дочь сидела в своей коляске, специальной. Ей исполнялось в том году двенадцать лет.

Было тихо. Иные наклонялись поцеловать прозрачную трубку-кольцо. Другие преклоняли колено и касались ее рукою.

На Востоке почитание священных предметов гораздо привычнее публике, чем в Париже.

С южной стороны лицом к алтарю сидели три старые дамы в черном и молились по четкам. Мы их видели в профиль. Не было ни музыки, ни слов. Только глухое шарканье ног, тысяч ног посетителей-туристов в боковых галереях.

У меня были с собой четки, настоящие восточные, сплетенные из черной шерстяной нитки. Сто узелков, разделенные на десятки деревянными бусинками. И еще три бусинки там, где завершается круг сотни черным плетеным крестиком.

Мне подарил их в Иерусалиме монах, отец Самуил. Он же украсил их маленьким овалом из оливкового дерева, в который был вмонтирован камешек, на вид простой осколочек базальта. Но если знать, что его подарили археологи, работавшие в храме Гроба Господня, в основаньи Голгофы, тогда дело другое.

Я рассказал это пожилому рыцарю, обратившемуся к дочери Маше с приветливым словом. Вот там Венец, а тут камешек от основанья креста.

Elles se connaissent ! сказал нам рыцарь. «Они знакомы». И сердце почему-то сжалось.

В ту пору патриархальности по собору бывали «углубленные экскурсии». Их проводил знаменитый священник Леклер, очень похожий на Виолле-ле-Дюка, реставратора собора в прошлом... ах, нет, теперь нужно уточнять в XIX веке. Причем именно на бронзовую статую, помещенную на крыше, у основания шпиля. Знаменитый архитектор здесь он в роли апостола Фомы, покровителя зодчих, прикрывая рукою глаза, смотрит, обернувшись, на спроектированный им шпиль.

И проповеди Леклера я ходил слушать, напоминавшие речи страстного оратора или, как теперь говорят, «харизматика». Или «осененного Духом». Каким словом обозначить этот порыв человеческой души, поддержанный напряженным вниманием множества?

Он атаковал равнодушие, охлаждение, канцелярию сердца. Может быть, то была схватка с собственным старением. Бунт против «скандала старения» такой тоже есть, колоссальный, но почти незаметный. О нем не говорят, потому что старость молчалива, она уже знает о бесполезности слов.

Коллеги священника выслушали эту проповедь с видимым напряжением, а настоятель даже счел нужным поправлять впечатление от подобной горячности и произнес несколько гладких фраз.

В начале экскурсии Леклер говорил:

Экскурсия бесплатна. Некоторые захотят, вероятно, дать на чай. Прошу вас, воздержитесь. Я хочу показать вам дом. Вы ведь не берете денег с ваших знакомых, если показываете свою квартиру...

О Боже, каких людей я застал в начале 90-х...

 

Окончание: часть 2-я

Париж



©   "Русская мысль", Париж,
N 4434, 05 декабря 2002 г.
N 4435, 12 декабря 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...