ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Николай Боков

СОБОР

Из записок бомжа

Начало в «РМ» N4434.
Интернет-версия публикации в 2-х частях: часть 2-я
ОКОНЧАНИЕ.

После праздников, когда схлынет толпа, можно побыть одному. Почти одному, усевшись в северной части трансепта.

Иногда тут сидят и разговаривают на идише два старых еврея. Похоже, что они вспоминают о жизни на юге Польши. Потом они сидят молча и смотрят. Пока не всплывет новая тема минут на десять. Часа в три они незаметно уходят. И если теплый день... как сегодня, например, южная роза витражей сияет, ничто не страшит ничто не цепляется к моей беззаботности. В конце концов, для планов и начинаний нет никаких средств. Больше того: в этом помещении настолько весомо и зримо прошедшее время столетий... Восемь. Восемьсот лет. А мне всего 45... 47... 52... (просьба исправить в вашем экземпляре).

Восемьсот! Чувствуете, как все бесполезно? Даже дотягивая до ста... ну, еще чуть-чуть! До 122-х!.. (Сумела-таки одна дама возле Лиона). Уф, до двухсот уже нет, не дотянуть.

Будем сидеть и незаметно становиться монахами. Время выстрижет тихонько тонзуру всем нам. Подарит смирение по имени Старость.

Впрочем, сидеть здесь с записной книжкой и каким-нибудь чтением не самый худший вариант жизни. Если не лучший: к этому возрасту наступает свобода от устремлений и пожеланий. Должна бы наступать. Рассеивается пар, прохлада размышления ласкает мозг. Кентавр превратился во всадника, а всаднику можно сойти наконец на землю, отпустить коня по имени Успех. И с улыбкой смотреть, как вслед за ним бежит толпа молодежи. Ничего, пусть побегают.

И верно: если не толпа, то все-таки заметная группа подростков располагалась рядом, на стульях и просто так, усаживаясь без церемоний на пол. Посреди них высился, очевидно, преподаватель с пачкой листов, и он начал их раздавать. Вероятно, урок по истории, не так ли, Средних веков, например. Или искусств. Школьники-лицеисты. Цветение юности, томление плоти. Ожидание, посеянное природой: ну когда же, наконец, кончится предисловие и начнется Главное Интересное? То, о чем не говорят.

Совсем рядом со мной искала место девушка, одетая легко, в блузке и коротенькой юбочке: и ей еще приходилось усаживаться на пол! Не без ужаса я подумал, что тогда от юбки уже совсем ничего не останется... вероятно, этого опасался не только я, но и товарищи по лицею. Об этом говорили ставшие совершенно круглыми глаза вытаращенные глаза юношеского вожделения.

Миг страшного ожидания: ну как же все теперь будет?

Лицеистка, садясь, вдруг накрыла колени и бедра своей большой сумкой! И я почувствовал в сердце тепло благодарности к юному существу. Гипноз мгновенья прервался, я тотчас ушел в безопасное место.

Ева была на этот раз деликатна: в старом соборе, где бедный Адам представлен мужчинами всех возрастов. В том числе и таких, когда труды по продолжению рода не предвидятся, когда насажденье желанья ощущается скорее ненужным насилием: моя жизнь стремится уже к брегу иному...

Скандал ненужного желания.

Может быть, он поважнее, чем проблема вращенья Земли. Писание в своей величественной простоте о нем говорит радикально: «Не пожелай жены ближнего». И это еще ничего. Это слышали еще евреи. К христианам требование серьезнее: «всякий, смотрящий на женщину с вожделением, уже согрешил с ней в своем сердце». Что это значит? Да кто же этого не делает? Церковь молчит.

Дьявол. Искушение.

Так говорили. Теперь говорят о гормонах. Страшные Гормоны под командой жестокого Гипоталамуса. От него зависит таинственная Сублимация: превращенье первичной энергии низа в благородную работу мысли. У кого бы узнать поточнее? Может, есть уже и таблетки, чтобы успокоиться и поумнеть, и вдохновиться? Надо справиться у Копейкина.

Нотр-Дам с птичьего полета бездомности.

Ах, я забыл самое интересное: соколов! Они построили гнездо в северной башне. Ремо говорит, что именно эту породу приручали в Средние века для охоты.

Да, в то время еще не было при входе табличек: «Attention aux pickpockets» («Опасайтесь карманников»). Как будто в парижском соборе их повышенная концентрация.

Ремо, помогают эти таблички?

Гм! В общем-то нет.

Но все равно приятно. Полный народа неф, тихонько сидят спокойные люди. Тепло (а на улице свищет!).

Архиепископ так хорошо говорит. О Благой Вести, и вообще.

Она, несомненно, вошла в нашу жизнь, разделилась на множество ручейков, на тысячи крошек, растворилась в повседневности до неузнаваемости. И тем не менее действует.

В первом ряду видна лохматая голова: антилец Эдуард, особенный человек, он проводит весь день в соборе. Сидит, спит, читает (очевидно, Новый Завет). А с недавних пор он и пишет! К сожалению, он не слишком разговорчив. Да и с ним не особенно разговаривают. Но терпят.

Во время проповеди он вдруг встает и делает шаг к амвону, словно намеревается подойти. У некоторых в этот миг мелькает недоумение (и, может быть, опасение: мало ли что...). Кардинал Люстиже делает рукою почти незаметный жест, пресекая попытку. Эдуард, очень довольный, садится на место. Вероятно, для него этот жест установление контакта с Главным Лицом. Да и епископу это может нравиться: вот и юродивый, как в Средние века.

Евангелие читает сегодня легендарный Жеан Реверс. Точнее, он почти поет его, как пели когда-то и поют еще православные. Его голос, чуточку печальный, одинокий, покинутый умолкшим хором... непричастный к злому: ни голос, ни его обладатель.

Прозрачное ясное лицо: я видел его однажды улыбавшимся. Он восторженно говорил о диалоге органа и хора.

Во время Великого поста он кутался в пальто. Постящиеся обычно мерзнут.

Регент Нотр-Дама. Бывший регент.

Конец вечерней воскресной мессы. Скрежет большого органа: именно, а вовсе не музыка. С ним что-то такое, никак не починят. Заключительная процессия: впереди несет распятие клирик высокого роста, с большими залысинами. За ним плывут два свеченосца. Клирики и священники идут парами: неподвижные лица, невидящий взгляд. Только архиепископ позволяет себе улыбаться, делать рукой жесты привета. И даже отвечать на рукопожатия! И даже я видел собственными глазами остановиться и выслушать какую-то просьбу, взять бумагу. Клирики ждут: так решило его преосвященство, ничего не поделаешь.

Толпа тает. Но еще сидят тут и там, беседуют группки знакомых. Не все спешат к телевизору. Но служители, конечно, спешат, рабочий день их кончен. Микрофон разносит суровый голос:

Собор закрывается! Пожалуйста, на выход!

Контрапункт. Первый удар молотка по только что построенному хрупкому зданию.

Первый порыв суховея обыденности.

Иногда к микрофону подходит другой человек: он почти уговаривает покинуть помещение. Все-таки мягче.

Действительно, вечером закрываются почти все помещения. Еще не слишком поздно: открыто метро, где температура значительно выше уличной.

Постоять на паперти, посмотреть на ярко освещенный фасад, покрытый скульптурами, арками, колонками. Как все переменилось с тех пор!

Быть может, главная польза от преподавания истории это передать ощущенье перемены, ухода... чтоб юность могла защититься от своей поспешности. Жадной неразборчивости.

Пусть возникнут науки о человеческих возрастах. Ну, геронтология уже есть. Не хватает... акмеологии (35-48 лет), ювентологии (17-34).

Холодный ветер гонит бумажки, гремит банками из-под напитков. И людей он сдувает с паперти, кроме нескольких упорных туристов, вероятно, только сегодня приехавших и жаждущих видеть.

Вдоль фасада шла группа клириков, уже переодевшихся в штатское платье. Среди них выделялся один высокого роста, с лысою головою. Оказывается, их ждали. Вернее, поджидала маленькая женщина. Она подошла вплотную к людям Церкви и стала что-то выкрикивать, очевидно, нечто недружелюбное.

Ветер разносил непонятные визгливые фразы.

На мгновение остановившись, священники пошли дальше. Женщина вероятно, из тех, которых когда-то называли кликушами, продолжала кричать. Неожиданно лысый прислужник высокого роста подбежал к ней и ловко ударил ее ногою под зад.

Вот так аргумент! Было в нем что-то от движения опытного футболиста.

Женщина отлетела в сторону, подобно мячу.

Я старался постигнуть смысл увиденного.

Звонили колокола.

Те, которые висят в северной башне.

В XIX веке они перелиты из русских пушек. Из севастопольских орудий, после Крымской войны. Вот так история! А прежние колокола Нотр-Дама были сняты в 1793-м во время террора и перелиты было б символично, если на пушки! Но, может быть, просто на деньги.

Русские и к Нотр-Даму имеют отношение.

Та странная война 1853 года началась из-за похищенной в Вифлееме звезды. Той самой, инкрустированной в полпещеры, где родился как утверждает традиция Младенец.

Наступает декабрь. Навстречу идет Рождество. Или мы мчимся ему навстречу на нашем земном шаре.

 

Предыдущая часть: часть 1-я

Париж



©   "Русская мысль", Париж,
N 4434, 05 декабря 2002 г.
N 4435, 12 декабря 2002 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...