ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Юрий Киреев

Шумел камыш

Рассказ из цикла «Картинки лагерной жизни»

Интернет-версия публикации в 5-ти частях: часть 3 / 5

В день концерта я чувствовал себя относительно спокойно как осужденный на казнь, избавившийся после прочтения неотвратимого приговора от мучительной неизвестности. Я должен был петь почти в самом конце программы, перед завершающим выступлением Талочки, так что мое пребывание в камере смертников, то бишь за импровизированными кулисами из старых одеял, было весьма длительным. И когда Талочка после жиденьких аплодисментов в адрес Вальки Немцевой, пропевшей свою неизменную речку голубоглазую, объявил публике мой номер, я находился в состоянии тоскливой отрешенности, не испытывая ни свойственного каждому актеру волнения перед выходом, ни страха перед провалом. Талочка жестом пригласил меня на сцену, но я продолжал стоять неподвижно, полностью потеряв способность соображать и действовать. Талочка, видимо поняв мое состояние, вернулся за кулисы и подтолкнул меня в спину: «Иди смелей. И на публику наплюй».

Я выполз на сцену (иначе мой выход не назовешь) и застыл в томительном ожидании. Талочка, видя, что пауза затягивается, со всей силы ударил по струнам, надеясь вывести меня из столбняка. Собрав, наконец, последние силы, я пропел первый куплет, наполнив его до краев собственным трагизмом, не требующим перевоплощения. И вдруг апатия у меня сменилась приступом злости на публику с ее жаждой дешевого удовольствия, Талочку, ввергнувшего меня в опасную авантюру, и самого себя, по глупости Талочке поддавшегося. И слова «не одна трава помята помята девушки душа» я прокричал с таким злым драматическим надрывом, что аккомпаниатор сбился с ритма, а надзиратель из первого ряда воскликнул громко: «Во дает!» выразив тем самым благожелательное отношение авторитетной части публики к моему искусству. Когда я пропел последнюю фразу, зал разразился аплодисментами. Аплодировали все, блатные и надзиратели, с искренним удовольствием, интеллигенты из пятьдесят восьмой снисходительно, и даже лейтенант Дубровский, восседавший на стуле впереди всех у самой сцены, наградил меня несколькими милостивыми хлопками. Окрыленный неожиданным успехом, я хотел было сразу же спеть «Кирпичики», но Талочка утащил меня за кулисы: «Не лезь! Выйдешь на бис!» Толпу Талочка знал хорошо и выпустил меня вторично на сцену, лишь когда публика стала от нетерпения угрожающе топать ногами.

«Кирпичики» я спел, следуя в точности Талочкиным указаниям. Не знаю, насколько мне удалось перевоплотиться в заводскую девчонку, но успех песни был несомненный, правда, не такой бурный, как у «Камыша». За кулисами Талочка похлопал меня по плечу и воскликнул с благожелательной иронией: «Смотри-ка, какие аплодисменты схватил! Талант, талант!»

К следующему концерту мы мой репертуар расширили, включив в него романс об отвергнутом любовнике, мудро рассудившем, что женщин на свете много и впадать в отчаяние из-за измены одной ветреной красавицы никакого резона нет: «Эх, быстрей летите, кони, разгоните прочь тоску! Мы найдем себе другую раскрасавицу жену!» Сперва Талочка, возможно из зависти к моему успеху, решил романс петь сам, но потом мудро рассудил, что подряд выпускать на эстраду двух безголосых певцов слишком нагло даже для лагерной сцены. Романс публике понравился, правда, на этот раз мне аплодировала в основном пятьдесят восьмая, а блатные и надзиратели неизменно требовали «Шумел камыш». Для этой изысканной публики мы собирались подготовить «Мурку», но переменчивая судьба прервала мою блестящую артистическую карьеру. Хотя позже я имел и возможность проявить свой талант, но уже как любитель, не имевший от сцены ничего, кроме морального удовлетворения.

* * *

После неожиданных успехов «Камыша» и «Кирпичиков» я не только почувствовал себя полноправным членом агитбригады, но и стал смотреть на других артистов с некоторым превосходством: их с их однообразным и занудливым, как я считал, репертуаром хотя и награждали аплодисментами, но весьма умеренными. Лагерное будущее рисовалось мне теперь в самых радужных тонах, и общие работы казались уделом серой массы, ни к чему, кроме грубого физического труда, не приспособленной. Но Бог, видимо, решил наказать меня за непомерную гордыню, а заодно и напомнить моим товарищам по сцене о тленности благ земных. Лагерное начальство вскоре пришло к выводу, что привольная агитбригадная жизнь для пятьдесят восьмой недопустима, не соответствуя мере справедливого возмездия за наши неслыханные преступления. Агитбригада была расформирована, и я с высот благополучия и славы был низвергнут на погрузку под начальство блатного бригадира. Хотя невезучим зэкам, вкусившим прелести лесоповала и воркутинских шахт, работа на погрузке и представлялась раем, я же, изнеженный пятью месяцами артистической деятельности, чувствовал себя погруженным на самое адское дно и, не видя никакой возможности что-либо предпринять для возвращения в утраченный рай, надеялся лишь на повторение чуда, превратившего меня из полудоходяги в преуспевающего придурка.

Чудо действительно произошло: начальник подразделения механизации, помня о моих блестящих выступлениях в концерте, взял меня к себе учетчиком. Учетчик должность ответственная и весьма кляузная: от составленных учетчиком сведений напрямую зависели размер хлебной пайки основы зэковского благополучия и количество получаемых на бригаду ватных штанов. К счастью, начальник, учитывая мое незаконченное техническое образование, перевел меня в скором времени в чертежники, избавив тем самым от опасной необходимости изощренно лавировать между интересами работающих, желающих за свою работу как можно больше получить, и работодателей, стремящихся как можно меньше зэкам дать. Однако и на техническом поприще благоденствие мое продолжалось недолго: волею высшего начальства осужденные по пятьдесят восьмой как совершившие смертный грех и никакому перевоспитанию не подлежащие, были отделены от уголовников, людей советских, лишь немного оступившихся, и отправлены в особые лагеря с полутюремным режимом и усиленной охраной. После длительного и весьма неприятного этапа я попал в казахстанский лагерь Спасск, известный самодурством начальства (надумавшего ради большей безопасности разделить лагерную зону на части каменными стенами), рекордной смертностью заключенных, измеряемой полными самосвалами трупов в неделю, и скоплением интереснейших людей, выловленных как на территории нашей необъятной родины, так и за ее пределами. Здесь, как и год тому назад в Усть-Выме, я снова оказался в состоянии тоскливого ожидания дальнейших вывертов судьбы, которая по капризу своему могла загнать меня на каменный карьер или же определить в придурки, сохранив тем самым мое драгоценное здоровье и способность радовать публику блестящим исполнением душераздирающего романса «Шумел камыш».

ГУЛАГ страна парадоксов. Интенсивное вымирание на общих работах и сочинение романов (мой хороший знакомый по ссылке Роберт Штильмарк написал своего «Наследника из Калькутты» в лагере, а после выхода на волю, то бишь в ссылку, только шлифовал свое творение и устранял исторические неточности), лютующие надзиратели, отправляющие в БУР (внутрилагерную тюрьму) любого зэка, недостаточно подобострастно посмотревшего на какого-нибудь кретина в погонах, и вечерние концерты в итээровском бараке для избранных. Никакой официальной агитбригады в лагере не было. Концерты устраивали бывшие артисты и музыканты, кому посчастливилось попасть в придурки и сохранить тем самым способность думать о чем-либо, кроме миски баланды и окурка, брошенного щедрым надзирателем или зэком-посылочником. Постепенно сложилась труппа, способная удовлетворить вкусы самой придирчивой публики. В составе артистов были поляк Берковский, скрипач с мировым именем, объездивший с гастролями полмира, певец Венской оперы, солист Большого театра и несколько драматических актеров из европейских столиц. Естественно, что не только мне со своим «Камышом», но и Талочке в такой блестящей компании делать было нечего.

Все же Талочка благодаря своей кипучей энергии и нахальству примазался к артистам и вскоре занял в труппе место директора и эпизодического исполнителя чтеца классических произведений вроде «Графа Нулина». Днем Талочка работал мелким придурком, все же вечера отдавал искусству, с увлечением и энтузиазмом выполняя свои директорские обязанности, большинство из которых, как мне кажется, он сам придумывал.

Господь, наказав меня за самомнение, смилостивился и с помощью прибывших с севера моих знакомых солагерников определил на работу в механические мастерские, то есть возвел в ранг производственного придурка со всеми вытекающими из этого приятными последствиями. Одной из обретенных мною привилегий было переселение в барак ИТР, где и давались по вечерам концерты. В день концерта после отбоя, когда барак запирали на замок, Талочка в сопровождении дневального обходил желающих присутствовать на концерте. В шапку, которую нес дневальный, клали кто что мог: папиросу, щепотку табаку, кусочек хлеба посильный сбор в пользу занятых в программе исполнителей. Часть сбора директор оставлял себе за труды с полного согласия артистов, которые сами ходить с шапкой стеснялись и без Талочки были бы вынуждены развлекать публику бесплатно. Начальство надзиратели и выше относилось к концертам благосклонно и охотно их посещало, так что иногда зэкам оставались лишь места на галерке, то есть на верхних полках вагонок, предварительно отодвинутых от партера. Понять начальство можно: других бесплатных развлечений в поселке не было.

Тверь, ноябрь 2000


©   "Русская мысль", Париж,
N 4436, 19 декабря 2002 г.,
N 4437, 26 декабря 2002 г.,
N 4438, 09 января 2003 г.,
N 4439, 16 января 2003 г.,
N 4440, 23 января 2003 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...