ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Юрий Киреев

Шумел камыш

Рассказ из цикла «Картинки лагерной жизни»

Интернет-версия публикации в 5-ти частях: часть 4 / 5

Слушали начальники внимательно и аплодировали артистам, правда, не всегда оставались довольны репертуаром. Для этой придирчивой публики Берковский после какого-нибудь сложного скрипичного произведения играл музыкальную картинку собственного сочинения под названием «Утро в колхозе», виртуозно изображая крик петуха и хрюканье свиньи. Очевидно, Талочка, слушая «Картинку», вспомнил о нашем «Камыше» и решил включить меня в концертную программу. Поскольку существование труппы и табачно-хлебные сборы во многом зависели от организационных способностей Талочки, спорить о моем участии в концертах никто не стал, только Борковский предложил сменить мой репертуар, считая, что после «Камыша» и «Кирпичиков» в моем блестящем исполнении его отрывки из сонаты Грига будут звучать бледно и невыразительно. После длительных раздумий Талочка решил, что я смогу спеть несколько ариеток Вертинского в угоду бывшим эмигрантам, составлявшим в публике подавляющее большинство.

О Вертинском я впервые услышал еще на севере от Талочки, который частенько напевал отрывки из песенок знаменитого барда, комбинируя слова и мелодии по собственному усмотрению в зависимости от настроения и окружающей обстановки. Обстоятельное знакомство с творчеством Ветринского состоялось у меня в Спасске благодаря эмигрантам, среди которых был некий Петушков: как говорили, одно время состоявший при Вертинском аккомпаниатором. Сам Петушков о своем прошлом рассказывать не любил, и был ли он близко знаком с Вертинским, мне неизвестно. Тем не менее Петушков творчество Вертинского знал отлично, помнил десятки его песен, но при этом самого певца ненавидел. Причиной ненависти была явная несправедливость судьбы, отправившей в особый лагерь Петушкова, а не Вертинского, который, как говорил незадачливый аккомпаниатор, сумел «хитро и тонко» подольститься к большевикам. При этом Петушков со злости не замечал, что цитата выбрана не совсем удачно: стихотворение, из которого она взята, скорее можно трактовать в противоположном смысле: хитро и тонко действовали большевики, а не Вертинский:

Мне нравились песенки Вертинского. Его таинственные сероглазочки и утонченные принцессы, в жилах которых текла голубая кровь, были противоположностью грубого и уродливого мира, окружавшего меня в лагере и раньше, за его пределами. Память у меня была хорошая, и я знал слова и мелодию полутора десятков ариеток, поэтому в самонадеянности своей принял сумасбродную Талочкину идею как технически вполне осуществимую.

Для консультации мы пошли к Петушкову. Приняв подношение в виде десятка посылочных папирос, Петушков отправился вместе с нами в кабинку место жительства барачного старосты, отведенное для вечерних репетиций, и попросил меня что-нибудь из Вертинского спеть. Когда я спел «Маленького креольчика», Петушков долго думал, оценивая неожиданно открывшийся ему талант, затем сказал:

Голоса у вас, конечно, нет... и, сделав паузу, добавил: Впрочем, у Вертинского тоже нет. Мелодию вы, дорогой, перевираете безбожно... Но если с вами как следует позаниматься, возможно, у вас получится.

Мы договорились, что Петушков будет заниматься со мной по вечерам, пока не подготовит меня к выходу на эстраду... или не признает полную бессмысленность дальнейших занятий. За труды Петушков должен был получать от нас посильное вознаграждение в виде табачных изделий и через день полпорции пайковой каши.

Начали мы с отработки «Креольчика», который, к нашему общему удивлению, получился почти сразу. Особенно хорошо у меня вышло: «Как бледен ваш паяц, как плачет он порой». В строчки о страданиях несчастного паяца я вложил столько трагизма, что присутствовавший при репетиции Талочка провел ладонью по глазам, будто бы вытирая невольные слезы.

После «Креольчика» мы взялись за «Девчонку в голубых пижама»:

Петушков остановил меня на первой же строчке:

Ну как вы произносите «пижама»! У вас звучит как «штаны». Попробуйте еще раз. После десятка повторений «пижама» прозвучали вполне приемлемо. Но когда я стал петь:

Петушков замахал на меня руками:

Ну, опять... Дорогой мой, вы подумайте, кто вас будет слушать. Ведь почти все они знали Вертинского, он их утраченная молодость, их навсегда потерянный мир. Они простят вам голос... не совсем хорошо поставленный, даже неточно переданную мелодию. Но в манере петь они должны узнать Вертинского. Ваши слушатели прекрасно владеют французским. И Вертинский тоже. А как вы произносите «berceuse»? У вас же нижегородское произношение! Коробит слух! Этого вам не простят.

Мы целый вечер бились над берсёзом, пока наконец я не освоил французский прононс. Петушков сказал, что до парижского акцента еще далеко, но поскольку эмигранты располагаются на «галерке», где из-за низкого потолка плохо слышно, с моим произношением можно смириться. Что же касается начальства, занимающего «партер», то оно ни о берсёзе, ни о прононсе ни малейшего представления не имеет. Талочка берсёзом тоже остался доволен, только заметил, что, изображая прононс, вытягивать по-петушиному шею не обязательно.

Пытаясь исполнить ариетку целиком, я споткнулся в самом конце. Мне никак не удавалось спеть последние строчки:

с капризно-злой интонацией и ударением на последнем слове, как требовал Петушков. Под конец, обозлившись, я пропел строчки с такой злостью и так подчеркнул «не приду», что наставник мой сказал с удовлетворением:

Ну, кажется, у вас выходит, как нужно... почти.

Третья песенка про маленькую Лю-Лю далась мне без особых трудов. Если не считать небольшой заминки с переменным ритмом. Куплет, в котором Лю-Лю стремится охладить пыл своего не в меру назойливого друга:

Вертинский, как утверждал Петушков, пел скороговоркой, а затем повторял две последние строчки:

в прежнем неторопливом темпе.

Я был полностью согласен с Вертинским: именно так должны были звучать слова шаловливой Лю-Лю смесь скромности, многообещающего намека и желания. Но, видимо, перевоплощение в Лю-Лю было мне не по зубам. В конце концов мы договорились, что Петушков будет во время концерта мне дирижировать с «галерки», задавая нужный темп.

Шумного успеха, как при исполнении «Камыша» на севере, у меня не было. Возможно, сказалось отсутствие костюма Пьеро или фрака с белоснежной манишкой. Да и привилегированная часть публики в партере отнеслась к Вертинскому довольно сдержано. Все же я был награжден умеренными аплодисментами, а один престарелый эмигрант в дополнение к законной доле от Талочкиного сбора вручил мне после концерта полпачки махорки награду за несколько минут приятного забвения.

Тверь, ноябрь 2000


©   "Русская мысль", Париж,
N 4436, 19 декабря 2002 г.,
N 4437, 26 декабря 2002 г.,
N 4438, 09 января 2003 г.,
N 4439, 16 января 2003 г.,
N 4440, 23 января 2003 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...