Дмитрий Бизюкин

LYS SAUVAGE

Глава из воспоминаний

Интернет-версия публикации в 2-х частях.
[ Начало: часть 1 / 2 ]

Предыдущую главу из воспоминаний Дмитрия Бизюкина
см. в «РМ» NN 4425-4426.
Рождественские каникулы в университете начинались не как в гимназии, а рано уже в половине декабря.

И я, студент первого курса математического отделения физико-математического факультета Петербургского университета (это было зимой 1903-1904 г.), с радостью воспользовался и этим преимуществом высшего учебного заведения, чтобы пораньше уехать на Святки домой. А «домой» это значило к родителям, в родное ташлыковское Олисово. Потому что как ни хорошо мне жилось в Петербурге у дяди Гри, старого холостяка-инженера, друга моего отца и матери, который любил меня как родного сына и всячески баловал, но меня всегда тянуло «домой» в наш старый родной дом, к старому саду с посаженными прадедом и дедом громадными дубами и липовыми аллеями, с кленовой беседкой из старых полузасохших великанов-кленов, к березовой роще за садом «чищенке», к тихой реке Синей с ее мелкими бродами и глубокими заводями ко всем этим местам, которые так знакомы и милы были мне и которые имели столько своей особой прелести в каждое время года.

И петербургская жизнь с ее театрами, музеями, вечерами и балами, с ее воскресными прогулками по набережной или по Морской, даже с университетом, который я очень полюбил, не могла заставить меня забыть радость деревенского уюта, осветившего теплым светом мое детство.

И всегда, приехав с одних каникул в Петербург, я начинал сразу же считать дни, остающиеся до начала следующих; я даже приготавливал таблицу с клеточками для каждого дня, который нужно было прожить в Петербурге, и каждый вечер, ложась спать, вычеркивал в ней прожитый день. Внизу, под рядом цифр дней, против каждой недели я рисовал фантастические физиономии. Эти физиономии, в первые недели очень унылые со сдвинутыми бровями, с опущенными углами рта, становились с каждой следующей неделей все веселее, превращаясь к моменту отъезда в отчаянно-веселую, хохочущую рожу.

Собрав в день отъезда и уложив свой чемодан, положив в него интересные книги, которые хотелось прочитать на Святках, зачеркнув последний день в своей таблице и нарисовав в ней последнюю рожу весельчака, я наконец простился с дядей Гри и поехал на вокзал.

Поезд отходил вечером, а утром на следующий день я уже входил с вещами в буфет станции Остров, ближайшей в то время к Олисову железнодорожной станции, хотя от нее до дома было почти 50 верст. В Острове меня должен был встретить наш кучер с тройкой.

Буфет этот содержал маленький добродушный старичок-француз м-е Шевалье, каким-то образом в незапамятные времена, чуть ли не с момента постройки железной дороги французами, застрявший в Острове. Он знал всех помещиков Островского и Опочецкого уездов, узнавал от них все уездные новости и сплетни и сообщал их приезжим, которые всегда считали долгом, проезжая утром, выпить чаю в буфете и поболтать со стариком-буфетчиком или с помогавшей ему и часто заменявшей его за стойкой дочерью такой же маленькой, как отец, но весьма некрасивой старой девой. За ее наружность помещики прозвали ее «Биби-лягушон», но она была тоже безобидным и добродушнейшим существом и очень любила поболтать и посплетничать. Отец всегда говорил с ними по-французски, но я не рисковал, так как русский язык папá Шевалье и его дочери был во всяком случае лучше, чем мой французский.

Островской буфет, когда я возвращался домой, всегда радовал меня как преддверие милой деревенской жизни и, наоборот, при отъезде в Петербург казался первым форпостом скучного чужого города.

Итак, я выпил чаю у гостеприимного Шевалье, перекинулся с ним несколькими словами и радостно встретил ввалившегося в буфет нашего Ваню-кучера с разрумяненным морозом красивым молодым лицом, наряженного по-дорожному в тулуп, слегка запорошенный снегом, и доложившего, что тройка ждет меня на станционном дворе.

День был морозный, настоящий декабрьский тихий, бессолнечный, с серой мглой в воздухе, украшавшей нежными серебряными иглами инея и ветки деревьев, и телеграфные провода, и шерсть лошадей.

Ваня отогревается немного в буфете, выпивает предложенную мною стопку водки на дорогу. Я прощаюсь с папá Шевалье и с Биби-лягушон и, выйдя на двор, сажусь в раскидистые сани с покрытой ковром спинкой, закутавшись в присланную из дома для дороги доху и завернув ноги полостью, подбитой бараньим мехом. И мы весело трогаемся по не очень еще снежной, но уже хорошо раскатанной зимней дороге.

Остался позади город Остров с его базарной площадью, широким гостиным двором с приземистыми аркадами, с церковкой, построенной еще во времена Ивана Грозного и своими куполами, прилепившимися к основному нефу, напоминающей гнездо грибов-боровиков. Вот и красивый висячий мост через Великую гордость николаевского мостостроения. Дальше на юг надо ехать по Киевскому шоссе, проходящему по скучной, особенно в зимнее время, некрасивой равнине с полями и мелким кустарником, покрытыми снегом, с редкими убогими деревушками.

Эта ровная зимняя дорога и скучный пейзаж располагают к дремоте или размышлениям. Я выспался в поезде, мне не терпится скорее попасть домой, и я отдаюсь думам. Какие думы у 18-летнего студента? Конечно, прежде всего о девушках. В них нет еще четко определившейся настоящей страсти. Настоящее чувство еще не пришло. В них какое-то туманное стремление, какие-то нежные, без всякой реальной чувственности, увлечения. В мыслях вспоминаются образы девушек, которыми как будто увлечен, все больше институтские подруги сестер. Вспоминаются встречи, разговоры, взгляды, но даже не знаешь, к которой больше влечет. Эти образы переплетаются с образами картин любимых художников, стихов любимых поэтов, у которых ищешь созвучия своим чувствам. Но все это далекие, туманные, нежные, но холодные иллюзии. Правда, неловким диссонансом в эти поэтические фантазии врезаются отношения с горничной старого Гри Машей высокой стройной блондинкой. Она старше меня и уже имела любовный опыт. Я понравился ей, и она хотела и добивалась близости со мной. Но ее пылкие ласки, хотя и доставлявшие мне чувственное удовольствие, пугали меня, и я старался отогнать эти сладкие, но стыдные воспоминания.

О чем еще думалось? О новых книгах я увлекался тогда мистикой Мережковского. Мне очень нравились его стихи. Я вез с собою, чтобы перечесть с мамой, его «Толстого и Достоевского». Мне нравились Метерлинк и Верхарн, а у нас стихи Брюсова и только что появившиеся тогда «Стихи о Прекрасной Даме» Блока. Увлекался я и Рёскиным, и английскими художниками-прерафаэлитами Милле, Берн-Джонсом и в особенности Россетти. Мистические образы женщин Россетти мне казались идеалом женской красоты, и я отыскивал сходство с ними в чертах знакомых нравившихся мне девушек.

Социальные вопросы, политика интересовали меня в то время мало.

Вот и первая почтовая станция Крюки. Здесь надо дать отдохнуть лошадям и покормить их. Эти почтовые станции, построенные по одинаковому плану на всем протяжении длинных шоссе от Петербурга до Варшавы и Киева, имели обычно две просторные с высокими потолками комнаты для остановки проезжающих. Зимой приятно было зайти погреться с дороги в эти обычно хорошо натопленные кафельными высокими печами комнаты, заказать смотрителю яичницу-глазунью и послать сторожа за бутылкой водки в «монопольку», предусмотрительно присоседившуюся к станции в домике напротив через шоссе. Очень вкусной казалась всегда эта глазунья, очень приятно было выпить несколько рюмок водки. Сразу становилось тепло, уютно, и последние 24 версты до Олисова пролетали незаметно.

За Крюками по шоссе нужно было ехать только пять верст до имения Гораи барона Розена, красиво расположенного на высоком холме; от шоссе к дому вела в гору длинная березовая аллея. В начале этой аллеи у шоссе стоял столб с надписью «село Гораи». Тароватая и прижимистая баронесса одно время вывешивала под этой старой надписью другую «Продажа молока, масла и яиц», но насмешки соседей-помещиков заставили ее снять эту неподходящую для дворянского обиталища вывеску. Против Горай в густом еловом лесу был съезд с шоссе на проселок, который вел к Олисову. Здесь дорога была веселее пейзаж разнообразили перелески, холмы и на самой границе олисовских владений большой красивый сосновый бор, напоминавший картины Шишкина.

А вот и старинная прадедовская березовая олисовская аллея, ведущая в усадьбу, за ней уже вдоль сада посаженная отцом моя ровесница еловая аллея, и наконец сани под шумный лай собак подкатывают по круговой дорожке вокруг клумбы с торчащими из снега голыми ветвями большого жасминного куста к подъезду нашего дома со старинным красавцем-каштаном, посаженным у самого крыльца так близко, что осенью он ронял из своих колючих футляров красивые глянцевитые орехи прямо на крышу дома.

В передней меня обнимают мать и отец, бабушка с дедушкой, экономка, горничные. Я освобождаюсь от дохи и шуб и иду в свою комнату привести себя в порядок после дороги, а оттуда в столовую, где уже накрыт обед и заманчиво блестят под уютным светом висячей керосиновой лампы цветные бутылки с домашними настойками и наливками. По случаю моего приезда на столе жареный гусь, фаршированный яблоками. Я рассказываю питерские новости о братьях и сестрах, о дяде Гри и слушаю в свою очередь новости деревенские. Я наконец опять дома.

Окончание этой публикации: часть 2-я

Публикация АЛЕКСЕЯ БОЕВА


Санкт-Петербург


© "Русская мысль", Париж,
часть 1-я: N 4438, 9 января 2003 г.,
часть 2-я: N 4439, 16 января 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]
[an error occurred while processing this directive]