Начинаем разговор о стихах

Я попробую отвечать не совсем прямо. Стихи и поэзию я все-таки разделяю. В стихах не всегда и не обязательно может быть поэзия. В то же время поэтическое не обязательно может быть записано в форме стихотворения. Бывают прикладные стихи, например, мнемонические для развития памяти, бывают сатирические, политические и т.д.

Но часто стихи и поэзия отождествляются. И не часто, но совпадают. Строфическая поэзия на газетной, журнальной, книжной полосе создает воздушное пространство. И уже само это пространство притягивает глаз, втягивает в строфы. Нам кажется, что, перебегая глазами по строчкам в воздухе, мы откроем что-то небывалое, выводящее нас из повседневности, или показывающее повседневное как небывалое.

Поэт, конечно, может отказаться от стихов или по какой-то причине потерять импульс письма. Есть примеры, самый известный Рембо.

Но если я продолжаю писать «значит, это кому-нибудь нужно»! То есть, например, мне самому. Но этого мало. Как у Арсения Тарковского: «Только этого мало».

Кстати, я однажды напечатал в малоизвестной газете отклик на книгу Тарковского и потом послал Арсению Александровичу, просто для сведения, что его читают где-то в Тамбове. И вдруг получаю письмо. В письме были приятные для автора рецензии слова, но дело не в этом, а в том, что поэт, может быть, и не пишет для отклика, но отклик для него остается неким продолжением стихов. Неожиданный отклик на стихи Тарковского я обнаружил в Германии поэт Хендрик Джексон назвал своего сына Арсением. Это выглядит несколько романтико-сентиментально, но оказывается вот что: никакой концептуализм, постмодернизм, деконструктивизм не поколебал ничего романтическое чувство осталось романтическим. И потребность в стихотворной речи остается. Можно обозначать лишь уровни. Для кого-то Асадов вершина поэтического творчества, для кого-то Тарковский. Тут можно спорить, ломать метафорические копья, но ситуация от этого мало изменится.

Стихи продолжают писаться. Другое дело бытование поэзии, существование ее в рыночных условиях, наряду с другими товарами. Тут придется признать, что поэзия не товар. Товаром может быть некий проект, осуществленный в том числе и в стихах. Таких проектов совсем немного. Это юмористические стихи, эротические, премиальные (но премия должна быть очень раскрученная) и детские; возможно, специально-прикладные рекламные. Я не только ничего не имею против таких стихов, но и выступаю за их качество и считаю эти формы одним из путей к стихотворной культуре. Здесь тоже могут быть эксперименты, или иначе необычные решения.

Эксперимент в поэзии особенная тема. Еще с советских времен принято считать эксперимент чем-то холодным, головным, рассудочным, а поэзия, дескать, «должна быть глуповата». Но точно так же, как бывает разная глуповатость, так бывают разные формы экспериментирования. Не считая в принципе отрицательным и рассудочное (почему нет, если есть рассудок?), я выступаю за горячий, чувственный эксперимент!

Mожет быть, даже это и не следует так называть, учитывая нежелательные смыслы. Но в любом случае поэт проводит эксперимент на самом себе, только в одном случае он вкладывает слово в определенные рамки, а в другом выламывается из рамок и попадает в поле неопределенности. И совсем не значит, что первый лучше второго и наоборот. Георгий Иванов или Борис Поплавский? Один не отрицает другого, хотя для кого-то один из двух может не существовать. К сожалению, я бы сказал, но навязывать не стану.

Другое дело иль уж третье, не знаю, что все по возможности тексты должны быть доступны. И сейчас к этому вроде бы есть возможности: заработай немного денег и книжку издай, тиражом 100, а можно и 20 или даже 5 экземпляров, это вообще просто распечатай на компьютере. То есть обычное дело самиздат. Однажды, в давние 70-е года, я встретил прямо на улице посреди Тамбова «выдающегося и гениального русского поэта и путешественника» Николая Ивановича Глазкова (все наименования в кавычках принадлежат Николаю Ивановичу). Он шел в домашних тапочках, борода немного на сторону, глаз хитрый. Рядом с ним мой знакомец выдающийся (тоже!) собиратель всего художественно-литературного Николай Алексеевич Никифоров приемный сын Давида Бурлюка (это был один из последних футуристических жестов Бурлюка во время его приезда в СССР в 1967 году). Никифоров спрашивает меня, тогда студента: «Узнаёшь?» Я говорю: «Узнаю! Это поэт Николай Глазков». Тогда Глазков говорит: «А по отчеству?» Я: «А вот по отчеству не помню». Глазков: «Четверка по русской литературе!» Все трое рассмеялись. Но экзамен не кончился. Глазков поинтересовался, знаю ли я на память его стихи. В ответ я с удовольствием процитировал несколько строк. Тогда последовал вопрос, а где я это мог прочесть.

«Вначале, видимо, в самиздате...» ответил я. Глазков и здесь скорректировал: «Вообще-то правильно в самсебяиздате, но я принимаю и эту народную форму моего слова», и что-то еще добавил насчет народа-языкотворца. Стихи Глазкова в это время уже выходили в официальных издательствах, часто в препарированном, искаженном виде. А я в самом деле читал его в изготовленных им самим машинописных сборниках, подаренных близкому другу тамбовскому поэту-палиндромисту Николаю Ивановичу Ладыгину. Однако самиздат самиздатом, но Глазков этим не удовлетворялся. Его то ли маска, то ли суть юродивого помогала ему проходить через редакторские рогатки. Он вообще к печатанию относился с большим интересом! И однажды в разговоре, что вот, мол, печататься или нет, тихо так и вкрадчиво спросил: «А станок Гутенберг зачем изобретал?..» и добавил в императивной форме: «Печататься надо!» Спрашиваем: «А где?» Ответ: «Везде!» Этому он следовал неукоснительно. Его стихи, например, время от времени появлялись в тамбовских областных газетах, но потом выяснилось, что и в районных тоже. И не только в тамбовских, но и в нижегородских, якутских, казахских, татарских, пензенских и Бог весть еще каких!

Николай Иванович был человеком явно не ленивым! Он отстукивал на машинке десятки копий, покупал дешевые тогда конверты, надписывал адреса разноцветными шариковыми ручками и непременно подпись в форме глаза. И... Союз был великий... в районной газете печатался и Бродский...

Со знакомцами Николай Иванович иной раз хулиганил. Я работал после филфака в молодежной газете, где редактором был человек весьма прогрессивный, и мы часто печатали Глазкова; он же регулярно, примерно раз в три месяца, слал новые подборки. Однажды, в разгар обсуждения очередного эпохального произведения Брежнева, получаю очередную порцию стихов, читаю стихи о красотах природы, цветочках и отдаю ответственному секретарю в номер. Через несколько минут вбегает взволнованный секретарь, бросает листок на стол: «Читай по первым буквам сверху вниз». Читаю ба, акростих: «Дорогому Леониду Ильичу». Дальнейший разговор на повышенных тонах не стану вспоминать. Оказывается, ответсекретарь уже давно все стихи читал таким образом! Акростихов панически боялись после случая с одной казахстанской газетой, в которой сразу несколько сотрудников погорели на акростихе неизвестного автора из самотека в акростишии читалось: «Хрущев говно». Вот это настоящий концептуализм!

Сейчас стихов, в том числе и акро, уже никто не боится. Их просто не печатают. Я знаю только одну из известных газет, которая печатает стихи. Это «Русская мысль». Причем самые разные тексты. В России стихи продолжают печатать областные, районные и ведомственные газеты (так называемые многотиражки). На глубине традиции сохраняются дольше. Но сейчас есть такая форма самиздата, как Интернет, который наряду с безусловной полезностью (можно быстро найти текст и прочесть) внес и некоторую дезориентацию в стиховое пространство, а может быть, просто довершил то, что было начато станком Гутенберга. Ясно, что поэты будут искать и уже ищут новые формы бытования поэтического, в том числе и в сети.

Продолжение публикации:



©   "Русская мысль", Париж,
N 4438, 9 января 2003 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...