Начинаем разговор о стихах

Мне легче, я отвечаю второй, могу плясать от печки, от того, что написал Сергей Бирюков. Но вот в упомянутом у него Интернете нашла недавно слова своего старого друга Всеволода Некрасова:

«Вообще считаю, что поэзия, простите, не достижения стихосложения, но оживающее слово».

Пожалуй, они и станут моей «печкой». Если идти от этого, то вопрос получается такой: «оживающее слово» «кому-нибудь нужно»? И дополнительный вопрос, чуть-чуть споря с Некрасовым: если слово оживает, то не в первую ли очередь благодаря «достижениям стихосложения»? То есть благодаря постоянному эксперименту со всем, что входит в звукосмысл стиха. Эксперименту, который вовсе не обязан выглядеть «экспериментальным», «авангардным» и т.п.

Возьмем того же Глазкова. Я Глазкова впервые прочитала не в самиздате, а в «Литературной газете», где про него был фельетон и приводилась одна-единственная строчка:

Вот-де какое мировоззрение у этого пьяницы... Год на дворе стоял, по-моему, 52-й, страшный год, когда за фельетоном вполне могли последовать меры покруче, но я этого тогда, по малолетству, не знала и не понимала. Зато строчку эту, волей фельетониста превращенную в моностих, запомнила навсегда, уж во всяком случае на те несколько лет, после которых узнала ее знаменитое продолжение («Век двадцатый век необычайный. / Чем он интересней для историка, / Тем для современника печальней» привожу для читателей новых поколений, которые могут и не знать).

Что-то было в этом моностихе завораживающее, вне зависимости от никоим образом не предугадывавшегося продолжения. Не «гляжу» из-под столика, а «взираю». «На мир» то есть именно что «мировоззрение», не ошиблись фельетонисты. Мировоззрение «из-под столика» слово ожило. Да какое слово скучное а ожило.

Значит, мне («кому-нибудь») тогда это было нужно. Хотя время для стихов и их непросвещенных, таких, как я тогда, читателей было хуже некуда. Самое большее, что было доступно, Блок и Маяковский. Уж года два-три спустя начали обнаруживаться то запрятанные по полкам у новых (да и старых, но раньше помалкивавших) знакомых томики стихотворений 10-20-х годов, а то и целая антология Ежова и Шамурина. Но вот бывало же так: западет строчка как у меня было с фельетоном о Глазкове или как у того читателя, что восхитился единственными попавшимися ему строчками Ахматовой, процитированными в докладе Жданова. Значит, читатель в любое время берет свое.

Можно ли подумать, что сейчас читателя этого нет и стихи никому не нужны? Просто выбор стал очень велик. Стихотворцев и в самом деле множество, и все-таки, как только встречаешь хорошие стихи (т.е. те, где для тебя нашлось «оживающее слово»), никакой «смерти автора» не видишь. А когда встречаешь стихи пустые, где слово остается мертвым кирпичиком, так там тоже нет смерти автора: просто-напросто сочинитель и не начинал жить стихом.

Наверное, я почти не ответила на поставленные нами вопросы, но это ж пока только затравка к разговору, который мы, его инициаторы, и дальше будем продолжать, но, надеюсь, уже не одни. Желающие включиться в разговор могут писать на мой электронный адрес:


В качестве иллюстрации (и дополнительной затравки) к продолжению начатого нами разговора предлагаю стихотворение Виславы Шимборской «Некоторые любят поэзию» в переводе Натальи Астафьевой (Наталья Астафьева. Польские поэтессы. СПб, «Алетейя», 2002). НГ

Продолжение публикации:



©   "Русская мысль", Париж,
N 4438, 9 января 2003 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

 ...