Провинциальный европеец

Вот как бы я нарисовала
живущего в Германии русского поэта

Русский поэт в Германии существо зачастую асоциальное. Он слишком ленив для того, чтобы являть миру еще что-то кроме собственных текстов. Он слишком нищ для того, чтобы писать путевые заметки, путешествуя по объединенной Европе. Он слишком горд для того, чтобы признаться в том, что ему не хватает привычного общения, читателей и почитателей. Он сам создает тех, в ком нуждается, накладывая придуманный образ на реальный, впихивая в прокрустово ложе самолюбивых фантазий своих ни в чем не повинных приятелей, возлюбленных и жен и требуя от них невозможного. Никакие заклинания и пассы не помогают по пути к задуманной гармонии все участники жестокого эксперимента потихоньку рассасываются, и наш поэт остается в одиночестве.

Поэт в эмиграции внушает себе, что он сам по себе. Никакой «Ротонды», никаких Монмартров и ночных кутежей эта прерогатива прошлых волн эмиграции стала дурным вкусом, пародией на тех, кто жил здесь еще, в общем-то, недавно. Никакого Лазурного берега это суета. И, наконец, никакой России, откуда он приехал, ибо Россия в нем. Граница между реальностью и иллюзией тонка, нить рвется, и единственный выход не обращать внимания, потому что и реальность тоже суета.

Чистые духи парят нынче над Западной Европой. Как Кай в Снежном королевстве, они решили забыть и забыли. Помнят лишь то, что позволяют себе. Дилемма: вспоминать или выживать. Им не нужно ничего потому что нужно все. Соскальзывание в непредусмотренный сон не считается, но во избежание нежелательных последствий следует вовремя выпрыгивать из тяжелого, безысходного, болотного цвета сновидения.

Что дает и что отнимает эмиграция этот вопрос перестал быть спорным. Безусловно, происходит разрыв писателя с языковой средой, а русский язык диаспоры по срезу явление неинтересное и серьезному обсуждению не подлежащее. Итак, что же остается писателю в то время, когда он оказывается средь непривычных пейзажей и чужого языка? Остается он сам. Эмиграция уничтожила сознание избранности у многих, кто этим страдал, однако дух, к которому она в свое время приросла, с той поры болен. Поэт в эмиграции меньше, чем поэт в России, ибо именно за ее пределами он становится равен самому себе. Как ни парадоксально, нынче судьба поэтов в эмиграции не менее трагична, чем участь эмигрантов первой волны. Те вернуться не могли: наверняка бы погибли. Эти не погибнут, однако их обстоятельства не менее объективны: некуда возвращаться. Психологический барьер будет покрепче всяких стен. И вообще, если вернуться можно, то почему именно сейчас? «Не сейчас, не сейчас!» кричат они шепотом, подобно Кириллову из «Бесов», проходя мимо экскурсионного бюро. Так проходят годы.

Есть и другая разновидность, куда малочисленнее. Алексея Парщикова трудно застать в Кельне, к которому он приписан, и диапазон его разъездов широк. Ну что ж, ты сначала помелькай с парщиково, поскандаль, поиздавайся, а потом будешь капризничать... Однако тон здесь задает не он. Правильнее сказать, что тона здесь не задает никто. В разное место и в разное время случаются налеты на общественность социально активных персон. К примеру, классически точная поэтесса Ольга Бешенковская, живущая в Штутгарте, довольно удачно делала журнал «Родная речь» пока его финансировали. В прощальном номере Бешенковская попыталась зафиксировать состояние современной русской поэзии в Германии, и получилось это достаточно внятно. Александр Лайко издает в Берлине литературно-художественный журнал «Слово», занимающий свою нишу в литературной жизни вне пределов России. Убедителен журнал «Крещатик» под редакцией Бориса Марковского. Список хотелось бы продолжить дальше, но увы...

Ничего не осталось от Берлина 20-х годов, когда пьянило само звучание имен. Ныне ситуация иная. Кто-то издает безликие журналы с претенциозными названиями, напрочь отсутствующей концепцией и орфографическими ошибками (к примеру, «Зеркало Загадок»). Кое-кто выпускает чудовищные по содержанию поэтические антологии, предварительно собрав деньги у желавших напечататься. Разумеется, желающие нашлись, и каждый из них получил в итоге заветный синий томик с красным корешком, набитый графоманскими текстами и без выходных данных, даже без имен составителей. Однако какие-то стихи в этой увесистой книге впрочем, недостаточно толстой, чтобы убить наповал, оказались небезынтересными, и ради них издание этого чудовища представляется небесполезным. С такой же сомнительной подкладкой существует и журнал «Литературный европеец» под редакцией Владимира Батшева.

Мифология эмигрантской литературы потерпела фиаско, выродившись в духовный провинциализм. Традиции предыдущих поколений разрушены, от «Зеленой лампы» не осталось даже осколков, хотя сейчас начались попытки к воссозданию подобных явлений. Прозаики Борис Хазанов и Ирина Стекол, живущие в Мюнхене, Леонид Гиршович в Ганновере, несколько других ярких фигур находятся по определению вне русского литературного контекста Германии. Фантасмагорический Сергей Бирюков, живущий в Халле, читает лекции в университете. Явление Бориса Шапиро, сменившего за 28 лет не один город, осевшего в Берлине и создающего Еврейскую академию, опровергает устоявшиеся штампы о кровной связи поэта с родным языком, ибо пишет он и на русском, и на немецком, чем вызывает протест у некоторых своих коллег. Но здесь уже идет речь о выборе конкретным текстом языка, на котором ему предстоит быть.

Известно, что все стихи уже написаны, в том числе и те, которых еще нет. Миру является поэт и вынимает из поэтического Космоса новый текст. Так будет, пока будет этот мир, а там видно будет. Отчетливо и своеобразно звучат Даниил Чкония и Демьян Фаншель из Кельна, Наталья Генина, Владимир Перельмутер и Сергей Соловьев из Мюнхена, Дмитрий Драгилев из Эрфурта, Вадим Фадин из Берлина, Ирина Гатовская из Нюрнберга. Благодаря поэтическим фестивалям в Мюнхене, организованным русско-немецким обществом «Мир», поэты получают возможность посмотреть друг на друга живьем. Времени им отводится для этого мало, однако лучшего варианта пообщаться друг с другом сегодня в Германии нет.

В Дортмунде образовалось в свое время профессионально-поэтическое разъединение, включавшее в себя Ольгу Денисову, Вилена Барского, Валерия Сафранского, Глеба Цвеля... Центробежные силы оказались сильнее центростремительных, которые были реализованы лишь однажды, три года назад, когда состоялось совместное выступление Генриха Сапгира и дортмундских (когда-то киевско-московских) поэтов. Книжная лавка, в которой проходило выступление, была до отказа набита эмигрантами, славистами и студентами. Помню, как зябнущей стайкой поздняя осень 99-го мы шли после выступления в Русский центр. Генрих сиял: «Сейчас нас будут кормить пельменями!» И страдальческий шепот Глеба мне на ухо: «Нет пельменей. Всё сожрали. Как ты думаешь, а Сапгир гамбургерами питается?» Затем материализовалась большая банка черной икры, которую ели ложками вместе с гамбургерами...

Сны в Германии поэтам снятся такие. Он попадает на родину, и его преследуют одни и те же внешние признаки кошмара: закрытые двери, от которых потеряны ключи, он смотрит в замочную скважину и видит свою комнату безо всякой возможности туда попасть. Замурованные окна, к которым он подлетает с внешней стороны (летает во сне часто, но с трудом) и, прилепившись к стеклу, с ужасом смотрит, как по его квартире бродят чужие люди. Одновременно он смотрит на себя прошлого сквозь замочную скважину времени, которое законсервировалось в нем вместе с воспоминаниями и ощущениями ушедшей жизни. Они останутся нетронутыми и в каком-то смысле вечными.

Поэты, гуляющие по выходным с домочадцами по чинным немецким паркам, вызывают у поэтов-одиночек легкую зависть и усталое презрение. Впрочем, здесь уже эмиграция ни при чем, и никто не виноват, что единственная, неповторимая, бесценная жизнь разбивается о стремление к призрачной свободе как во все времена и повсюду. Но какого поэта этим испугаешь?



©   "Русская мысль", Париж,
N 4443, 13 февраля 2003 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

     ...