Корни и плоды

Фестиваль «Masterpieces of the Russian Underground»: музыка и слово
(Нью-Йорк, Линкольн-центр, 24 января 2 февраля 2003)

Владимир ФельцманВладимир Фельцман, замечательный русско-американский пианист, которому несколько лет назад пришла в голову идея провести серию вечеров, посвященных российскому «подпольному» музыкальному искусству, в своем вступительном слове на первом концерте фестиваля (24 января) кратко и внятно рассказал, как, прожив почти четверть века вдали от отечества, он по-новому оценил и художественное наследие, оставшееся от советского периода, и его влияние на последующее развитие музыки в России и бывших республиках Советского Союза. Хотя в свое время Фельцман несколько лет провел в отказе и мог бы немало рассказать о мерах, принимавшихся властями против инакомыслящих, он не стал вдаваться в подробности, имеющие сегодня скорее историческое значение, а отметил лишь одну из важных особенностей искусства послевоенной советской эпохи: у подлинных художников давление со стороны властей вызывало мощное внутреннее сопротивление, порождавшее выдающиеся произведения.

В этом контексте Фельцман уточнил свое понимание «подпольного» искусства: суть не в том, кто из композиторов был признанным членом соответствующего творческого союза, а кто зарабатывал на жизнь музыкой к кинофильмам и преподавательской деятельностью, важнее были те сочинения, которые они создавали, частично ставшие достоянием публики лишь десятилетия спустя.

В свое время Шостакович говорил, что властям трудно следить за поэзией, но трудно надзирать и за композиторами, если только они не пишут балетов или опер: всегда можно сочинить небольшой квартет и играть его дома с друзьями. Было решено сосредоточить программу на камерном репертуаре, и началась кропотливая подготовительная работа в сотрудничестве с Обществом камерной музыки при Линкольн-центре (ОКМ), которое издавна стремится знакомить слушателей с творчеством неизвестных или малоизвестных композиторов, как американских, так и зарубежных.

Идея расширить серию концертов поэтическими чтениями возникла у исполнительного директора ОКМ Нормы Хэрлберт немногим более года назад, почти случайно. В декабре 2001 г. в Музее им. Гуггенхейма было торжественно представлено двуязычное издание книги Иосифа Бродского «Рождественские стихи». Это мероприятие было задумано как благотворительное в пользу Русской академии в Риме последнего «детища» Бродского, успевшего лишь в общих чертах составить проект института, который позволил бы российским художникам, поэтам и музыкантам, как встарь, проводить какое-то время в Италии. В программе вечера, в значительной части подготовленного вдовой поэта, приняли участие выдающиеся англоязычные поэты друзья Бродского, сделавшие переводы для сборника: Шеймус Хейни, Дерек Уолкотт, Ричард Уилбэр, Глин Максвелл; русские тексты прозвучали в чтении Владимира Гандельсмана и в авторских записях (портрет Бродского проецировался на сцену с диапозитивов). Вечер имел огромный резонанс, и Норма Хэрлберт предложила Марии Бродской подготовить программу чтений русской поэзии, которая могла бы стать частью фестиваля «подпольного» российского искусства.

Здесь, вероятно, уместно упомянуть, что Мария Бродская не просто красавица, покорившая сердце гордого поэта, но и глубокий и тонкий знаток европейской поэзии. Профессиональный переводчик, она свободно владеет как минимум четырьмя языками (итальянский, английский, французский и русский), и ее интерес к поэтическому слову издавна выходит за рамки любительского чтения.

Вряд ли нужно говорить, с какими трудностями сопряжено составление программы для таких чтений: как и музыкальные вечера, они предназначались не русским знатокам, а не слишком осведомленным американцам, и, стало быть, тексты должны были быть представлены сколько-нибудь приемлемыми переводами. Нелегко было сделать и отбор авторов: русская «вольная» поэзия советского периода насчитывает десятки выдающихся имен, многие из которых по необходимости остались «за бортом». Кроме всего прочего, администрация ОКМ до последнего момента не была уверена в том, что получит дополнительные средства на поэтические вечера, и первоначальный вариант программы был рассчитан лишь на участие поэтов-чтецов: предполагалось, что в течение двух вечеров Марк Стрэнд и Лев Лосев, а затем Глин Максвелл и Владимир Гандельсман по-английски и по-русски прочтут стихи «классиков словесного сопротивления» и их последователей.

На каком-то этапе Мария Бродская приняла важное решение: включить в программу записи четырех поэтов-певцов, что и было сделано, несмотря на легкое недоумение американских устроителей, не вполне понимавших, какое место может занять популярная песня в заведомо сложном музыкальном и поэтическом окружении. Но по сути песня вероятно, самая древняя форма художественного выражения, этот первичный синтез музыки и слова, стала звеном, объединившим музыкальную и поэтическую части программы: неслучайно «подпольные» песни Булата Окуджавы или Владимира Высоцкого стали подлинно массовой формой внутреннего, часто неосознанного сопротивления системе. Далеко не все потенциальные читатели в те далекие годы имели доступ к редким машинописным копиям стихов Ахматовой, Цветаевой, Мандельштама или чуть позже Бродского, Рис. Натальи Червинской.не говоря уже о том, что стихи эти и поныне, при всей физической доступности, неизбежно для многих оказываются трудными; песенки же легко запоминались, передавались по памяти и очень быстро облетали огромную страну.
   Рисунок  Натальи Червинской.

Программа чтений была практически готова, когда к середине декабря 2002 г. ОКМ наконец получило дополнительные финансовые средства, позволявшие лично пригласить на фестиваль композиторов и поэтов. Нужно было спешно разослать приглашения, обеспечить своевременную выдачу американских виз, забронировать гостиницу и т.д. В этот авральный период к делу был привлечен автор этих строк, выступивший в качестве электронного почтальона-переводчика, облегчавшего контакты между американскими организаторами и русскими приглашенными. Здесь уместно поблагодарить сотрудницу ОКМ Валери Гай, поистине героическими усилиями сумевшую в кратчайшие сроки провести организационную работу. Но проблемы не ограничивались лишь визами и гостиницами (в частности, большинство русских гостей, получив приглашение, были озабочены не столько материальными условиями, сколько возможностью курить в гостиничных номерах, что, как известно, в нынешних американских обстоятельствах устроить совсем не просто).

Теперь, когда возникла надежда, что многие поэты сами смогут прочесть свои стихи перед нью-йоркской аудиторией, программу пришлось пересоставлять чуть не заново. Мария Бродская вступила в интенсивную переписку с гостями фестиваля у каждого из них были свои идеи, предложения и возражения, и она старалась сделать всё, что было в ее силах, чтобы совместить их просьбы с реальными возможностями как в смысле наличия английских переводов, так и простого регламента: ведь каждому из них для чтения можно было уделить считанное число минут. Тем временем устроителей ждал приятный сюрприз: за две недели до начала фестиваля все билеты на поэтические чтения были распроданы, и пришлось в авральном порядке переносить их в другой, более просторный зал.

В окончательном варианте программа фестиваля включала три концерта (первый из них был посвящен старшему поколению от Шостаковича до Шнитке, второй нашим первым «экспериментаторам», от ветерана Андрея Волконского до Виктора Кисина, третий композиторам из бывших советских республик, от Арво Пярта до Софьи Губайдулиной), два поэтических чтения, две лекции о музыке и поэзии российского «подполья», фотовыставку с работами Сергея Петрова и Александра Самойлова, а также показ фильмов, музыку к которым написали выдающиеся русские композиторы.

Хотя о музыкальной части фестиваля обидно говорить вскользь, в данной заметке отмечу только, что все исполненные сочинения были интересны, каждое по-своему, и многое хотелось бы услышать еще не раз. Надо отдать должное Владимиру Фельцману, Олегу Крысе, Дэвиду Шифрину и другим музыкантам, подготовившим труднейшую программу, которая вряд ли им пригодится в повседневной концертной деятельности.

Что до поэтических вечеров, то они стали настоящим праздником поэзии, и не только русской. Переполненный зал ОКМ, на 10-м этаже корпуса, в котором расположен театр им. Уолтера Рида, был ощутимо наэлектризован; вопреки ожиданиям, в публике было множество незнакомых, явно американских лиц. В самом сердце Нью-Йорка, рядом с Метрополитен-оперой, совершалось нечто невероятное: чтение русских стихов, в котором принимали участие Наталья Горбаневская и Константин Кузьминский, Елена Шварц и Лев Рубинштейн, Евгений Рейн и Владимир Уфлянд, Аркадий Драгомощенко и Владимир Гандельсман, Марк Стрэнд и Глин Максвелл, а также Юз Алешковский, представлявший в этом собрании «партию» бардов. (К общему сожалению, на чтения из-за занятости не смогли приехать приглашенные Дмитрий Пригов и Тимур Кибиров.) Образцово краткое вступительное слово Мария Бродская завершила парафразой цитаты из Одена: «Поэзия не порождает событий, но она остается».

В зале притушили свет, на экране появилось лицо Ахматовой; к микрофону подошел Марк Стрэнд и начал читать английский перевод «Реквиема». Когда он закончил, из динамиков зазвучал ее величественный голос: она как бы незримо присутствовала в этом зале, и «Реквием» в ее собственном исполнении был и торжественным прологом к предстоящему событию, и данью памяти всем, кто не дожил до «братской переклички».

Как бы символизируя преемственность поколений, на погасшем и вновь вспыхнувшем экране появился портрет Иосифа Бродского. Для многих присутствующих это был очень личный момент: хотя ни в каких фестивальных публикациях об этом не упоминалось, первое чтение (31 января) проходило всего через три дня после седьмой годовщины со дня смерти поэта. Мы услышали четыре стихотворения Бродского в авторской записи, последнее из которых («Меня упрекали во всем, окромя погоды...») прозвучало как пророчество, которое на наших глазах сбывалось. Известно, что в Америке Бродский приложил немало сил для всемерного распространения поэтического слова, и этот фестиваль стал лучшим из возможных ему памятников.

Первой из присутствующих читала Наталья Горбаневская ее манера чтения столь же ясна и лишена сценической драматизации, как и ее стихи: с первой же строки она захватила аудиторию и повела ее за собой. Помимо четырех стихотворений, прозвучавших на двух языках, Горбаневская прочла стихи 1964 г., посвященные Иосифу Бродскому, предварив их кратким пояснением: они были написаны после того, как в антракте концерта камерного ансамбля (позже получившего название «Мадригал») под руководством Андрея Волконского (да-да, того самого, чье сочинение открывало программу второго фестивального концерта) она узнала о приговоре, вынесенном Бродскому. Это «предисловие» на мгновение явственно высветило общность участников и свидетелей-современников 60-х годов, когда и сложилось то самое «подполье», которому посвящался нынешний фестиваль.

Вслед за Горбаневской память Иосифа Бродского почтил и Евгений Рейн. Его драматизированная, чуть театрализованная манера чтения ошеломила публику: он увлекался, «заводился» и увлекал слушателей. В казалось бы простых, прозаичных строках угадывалась неподдельная горечь за годы, которые, поддавшись на соблазны, он отнял у своего главного призвания призвания поэта.

Психологическое напряжение, нагнетавшееся последовательностью драматических стихотворных строф, разрядил Владимир Уфлянд: его горько-ироничные, будто не успевшие выйти из-под пера обэриутов, строки были с благодарностью восприняты слушателями и русскими, и американскими, не в последнюю очередь благодаря Глину Максвеллу, нашедшему редкостно адекватную интонацию при чтении английских переводов.

А потом мы стали свидетелями подлинной ворожбы в лучших стихах Елены Шварц всегда есть элемент волшебства, непредсказуемости, нездешнести; и ее манера чтения, и «Элегии на стороны света», ею прочитанные, несли в себе магический заряд, заставляя присутствующих слепо, минуя рациональное осознание, следовать за ее голосом.

Программа завершилась записями двух песен Александра Галича и песней Владимира Высоцкого, после которых две своих песни спел Юз Алешковский.

Вечер был столь же насыщенным, сколь и продолжительным; немалая часть присутствующих, знавшая лишь один из языков, на котором читались стихи, была явно утомлена. Учтя этот опыт, Мария Бродская сократила программу второго чтения за счет стихов отсутствующих Кибирова и Пригова.

Второй вечер (1 февраля) начался на непредсказуемой траурной ноте: вышедшая на сцену Норма Хэрлберт напомнила присутствующим о происшедшей в то утро трагедии с челноком «Колумбия» и в память погибших астронавтов прочла отрывок из «Божественной комедии» Данте.

Эта трагическая нота невольно продолжала звучать, когда на экране возникла двойная, в профиль и в фас, сделанная после ареста фотография Осипа Мандельштама. Чудом сохранившиеся в советских хранилищах, технически несовершенные, но донесшие до нас его голос записи 1924 г. словно протянули ниточку к тем истокам, к которым восходил феномен русского художественного подполья.

О необыкновенном голосе и манере чтения Марины Цветаевой мы знаем, увы, лишь по воспоминаниям современников. Однако Владимир Гандельсман (по-русски) и Глин Максвелл (по-английски) вдохнули жизнь в страстные и парадоксальные цветаевские строки.

Фотография сравнительно молодого Бориса Пастернака прекрасно гармонировала с его дружелюбно рокочущим, неповторимым баритоном: его запись стихотворения «Свадьба» была заслуженно вознаграждена аплодисментами.

После короткой паузы от входной двери внезапно послышались звуки совсем иной музыки: на мотив конармейской «Тачанки» какая-то молодежная русская рок-группа исполняла залихватскую анархистскую песенку. Мгновенное недоумение сменилось восторгом, когда с увесистой магнитолой в руках от двери к сцене неторопливо направился Константин Кузьминский в костюме... казачьего атамана, в огромной папахе, в халате и сапогах. Несмотря на такой «несерьезный» образ, начал он с напоминания о своих собратьях, которых ему недостает на этом вечере, Олега Охапкина, Эдуарда Лимонова и других. Отличающийся неистощимой энергией, неподдельным артистизмом, сохранивший верность идеалам своей анархистской юности, Кузьминский выступил с не предусмотренным в программе англоязычным (а местами многоязычным) поэтическим текстом, иронически суммирующим его странствия по свету и вызвавшим щедрые аплодисменты публики.

Тексты Льва Рубинштейна, разделенные уже не на строки, а на карточки, написаны совсем в иной тональности это как бы зачатки не начинающейся лирической исповеди и одновременно художественной прозы, которой не суждено быть написанной: они напоминают «минималистскую» музыку, где паузы не менее значимы, чем звуки, а фразы, по большей части неоконченные, состоят не более чем из десятка нот. На вечере один из таких его текстов прозвучал в великолепно «поставленном» последовательном дуэте с Марком Стрэндом (к русскому оригиналу было добавлено стереофоническое эхо английского перевода).

После Кузьминского и Рубинштейна почти традиционными показались стихи Аркадия Драгомощенко.

Ностальгическим отзвуком «прекрасной эпохи» прозвучали под конец записи зачинателей послевоенной русской «авторской песни» Булата Окуджавы и Новеллы Матвеевой.

Вечер завершился двумя песнями Юза Алешковского в его собственном исполнении и песенкой Глеба Горбовского, которую исполнил гитарист-аккомпаниатор (а поначалу и суфлер) Алешковского Сэм Левин.

После этого публика долгими аплодисментами приветствовала вышедших на сцену поэтов. Но дело, конечно, не в аплодисментах. Главное то самое, о чем в самом начале фестиваля говорил Владимир Фельцман, заключается в том, что и в музыке, и в слове наши поэты и композиторы в весьма неблагоприятных условиях создавали художественные произведения, нисколько не потерявшие ценности за истекшие десятилетия и составившие почву, которой по сей день питается российское (и уже не только российское) искусство.



©   "Русская мысль", Париж,
N 4444, 20 февраля 2003 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

     ...