Наталья Горбаневская

Не «человек из мрамора»

Памяти Юрия Галанскова

Публикация в двух частях: часть 2-я.
Начало публикации часть 1-я: здесь

Уже в начале 60-х начала проявляться сложная и запутанная сторона Юриного характера. Об этом, может быть, не стоило бы говорить: надо быть психологом или прозаиком, чтобы ясно это изложить. Но я думаю, что время и трагическая смерть заменили тот первый его облик юного комсомольца «без страха и упрека», которому он совершенно не соответствовал и от которого был так далек, как это только возможно, на облик героя-диссидента, высеченного из одного куска белого мрамора. Но Юра не был таким, да и, слава Богу, никто из нас.

В 60-е годы резко изменился Юрин внешний вид. Я бы сказала, что его прежняя красота, классическая и строгая, уступила место своеобразной прелести, умению чаровать, полуиронической, полузагадочной улыбке. Он был добр и щедр, несмотря на свою практическую нищету, готов помогать кому угодно; добр ко всем, может быть, за исключением самым близких. Он нежно любил друзей, и ему платили тем же, но жену терзал всяческими подозрениями, вплоть до того, что она-де работает на КГБ против него.

В силу ли рефлексов конспиратора или просто с возрастом так развивалась его личность, но он как будто отходил от своей прежней прямоты и искренности и у других искал потайных мыслей, хитрых уловок и т.п. С этим недоверием соединялась крайняя доверчивость, хотя и выборочная, и если человек, в которого он верил, пытался настроить его против близких (а это, увы, случалось), то особых усилий не требовалось. Юра глотал наживку вместе с крючком.

И еще одно: он изо всех сил искал идеологию. Причина тут, может быть, та же доверчивость вместе с неверием в силы собственной личности. Как если бы, чтобы противостоять обезличивающему режиму, он нуждался в идеологических костылях. Вдобавок все его сменявшиеся идеологии были, в общем, всего лишь ярлыками без конкретного содержания. Мне так и не удалось понять, что собственно представлял собой его «пролетарский интернационализм» начала 60-х, который ко времени первой демонстрации на Пушкинской площади и «Феникса-66» сменился столь же неопределенным «пацифизмом» не просто антимилитаризмом, а чем-то основополагающим. Думаю, что та же неопределенность характеризовала и «русский национализм», к которому он пришел потом в лагере.

Может, это была тактика, идея, что товарищей по борьбе надо собирать «под знамена» не так важно, какие. Может, внутренняя слабость. Может, дело было в том, что наступало время противостояния режиму один на один (вместе, но каждый в одиночку), а у нас еще не выработалась уверенность в праве на такой поединок. Люди ожидали, что кто-нибудь (не КГБ, а кто-то свой или же посторонний, из других кругов) спросит: «А ты кто такой?» И что, если ты не можешь ответить: «Я академик, известный писатель и т.п.»? Заметим, что под первыми коллективными письмами протеста в 1966-1967 гг. стояли подписи «титулованных» лиц; другие, вроде меня, не подписывали, и не из страха, а именно по этому дурацкому подходу: «А кто я такой? Что принесет моя подпись?»

Найти идеологический ответ, как это делал Юра, нацепить на себя ярлык это, возможно, был способ повысить свою значительность, что-то добавить к своей личности. Мы еще не сознавали, что такой ярлык ничего не прибавляет, но обедняет и калечит личность. Следует уточнить, что все эти мысли пришли мне гораздо позже: я хочу понять человека, которого больше нет, но который на протяжении многих лет входил в круг моих ближайших друзей; пока он был жив и на свободе, мы просто дружили, не анализируя друг друга.

Я сказала, что моя дружба с Галей, его первой женой, пережила их развод, то же самое я могу сказать о дружбе с ним, хотя на Юру я возлагала всю вину за невыносимое ухудшение их семейной жизни. Это было единственной причиной их развода: дошло до того, что они просто не могли жить вместе. Но вина виной, а дружба дружбой. В конце концов, передо мной Юра ни в чем не был виноват, и я не видела необходимости выбирать между двумя друзьями из-за того, что они расстались.

В это время Юра составлял «Феникс-66», а Алик Гинзбург сборник по делу Синявского и Даниэля («Белую книгу»). Юру я встречала часто. Самиздат мне был куда ближе, чем любой выход на площадь. Я получила «Письмо старому другу», которое перепечатала и дала Юре, а он Алику. Потом их усиленно пытались обвинить в авторстве письма. Не помню, откуда этот текст пришел ко мне вероятно, из кругов, близких к его настоящему автору (филологу Н.Поспелову. Прим. 2003 г.); он, видимо, еще не распространился широко и не дошел до Гинзбурга, который разыскивал и собирал весь материал, связанный с процессом и откликами на него. Я дала Юре стихи для «Феникса-66», перепечатывала ему разные тексты и обнаружила бумагу, на которой удавалось напечатать семь хороших экземпляров вместо шести с плохо читаемыми последними. Юра обрадовался, как ребенок, и помчался в магазин, где я нашла эту бумагу, весь «Феникс» был на ней напечатан.

О «Фениксе-66» следует сказать особо. Малоизвестный, распечатанный в относительно малом числе экземпляров, он был недооценен и остался совершенно неизвестен на Западе. Между тем это был гигантский шаг вперед в самиздате. В это время самиздат, уже широко развившийся, включал многообразные жанры. Однако никто до Юры не соединил под одной обложкой стихи и прозу, документы, статьи о политической и общественной жизни. Называясь альманахом, это по существу был первый самиздатский «толстый журнал», дававший весьма представительную картину неподцензурной культуры и общественной мысли.

Второй шаг, второй рубеж, перейденный Юрой: на титульном листе «Феникса» стояли фамилия и адрес главного редактора Юрия Галанскова. До тех пор московские самиздатские журналы были посвящены только поэзии, и редакторы себя не объявляли. Возможно, этот этап, пройденный одновременно Галансковым и Гинзбургом, который тоже под своим именем выпустил сборник материалов по делу Синявского и Даниэля, был вызван нередко неодобрительной реакцией московской интеллигенции, открывшей, что Синявский и Даниэль печатались под псевдонимами и как этим воспользовались органы. Отсюда, может быть, проистекла своего рода откровенная провокация: «Я не скрываюсь, не ищите меня по темным углам, не подсылайте ко мне стукачей, чтобы узнать, что я готовлю. Вот мои намерения если вы видите в этом повод к аресту, приходите и забирайте».

ПРИМЕЧАНИЕ-ПОПРАВКА:

Прав был все-таки Юра, а не я, хотя странно, что у меня в памяти так устойчиво перепутались факты всего через восемь лет, уже в 68-м году, когда проходил процесс, и с тех пор я долго была уверена в правоте своей версии (урок всем мемуаристам и печальное предупреждение читателям мемуаров). Редакция лозаннского сборника к словам Юры на суде сделала примечание о том, что А.Гинзбург подтверждает их верность. Действительно, напечатанные тут же воспоминания Алика о Юре начинаются словами (опять-таки перевожу обратно с французского): «Мы гуляли по Москве, Наталья Горбаневская и я, ночью, должно быть, 17 апреля или 17 мая 1960 года. Мы уже были знакомы с Натальей, которая была в курсе всего, что делалось с журналом "Синтаксис". Мы шли по улице, когда ей взбрело в голову познакомить меня с жившим неподалеку молодым поэтом, которого она высоко ценила, так я встретил Юрия Галанскова впервые не у него дома, а на улице».

Так что, видимо, и новоселье у Галансковых было не «в тот же день», а несколькими днями или неделями отделено от знакомства Гинзбурга с Галансковым и, тем более, от моего с Гинзбургом. Как я, поднапрягши память, понимаю, Алик мне просто позвонил, интересуясь моими стихами: кто-то ему, видно, говорил обо мне и дал телефон.

На процессе, когда Галанскова спросили, как он познакомился с Гинзбургом, он ответил: «Нас познакомила Горбаневская». Забавно: неужели он забыл, что познакомил меня с Гинзбургом? Я тогда славилась тем, что знакомила всех со всеми, но Юра и сам знакомил людей не меньше, чем я, только куда менее демонстративно, как если бы это не имело значения. [Опять-таки см. примечание-поправку.]

Остается рассказать немногое. Я говорила с Юрой по телефону незадолго до Нового года (т.е. за несколько недель до его ареста 19 января 1967): он позвонил, чтобы позвать меня на свадьбу. Я спешила закончить огромный перевод и вела замкнутую жизнь: восемь часов в день я проводила на работе, и времени не хватало. Так вот я не пошла на свадьбу Юры и Ольги и больше его не видела.

Из лагеря он прислал мне весточку открытку в счет тех двух писем в месяц, на которые он имел право. Вот и все.

Париж, 1982-2003



©   "Русская мысль", Париж,
N 4451, 10 апреля 2003 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

     ...