Из воспоминаний
Владимир Батшев

Свободный человек

Валерий Яковлевич Тарсис
умер 3 марта 1983 года в Берне.
Его книги до сих пор не изданы в России

Интернет-версия публикации в 3-х частях.
[ Часть 1 / 3 ]

В январе 1989 года я приехал в Мюнхен.

Юлька забыла, где она живет, и говорит мне:

Ты все-таки скотина, что на похороны Тарсиса не приехал! Валерий Яковлевич к тебе всегда хорошо относился.

Я в ответ:

Юля! Окстись, боевая подруга! Ты где живешь? В Стране Экономического Чуда. А я где живу? В Стране Недоразвитого Социализма! Как я мог на похороны приехать, пошевели мозгами! Меня только два года, как вообще за бугор выпускать стали!

Все равно, говорит мадам Вишневская, мог бы, мудак, приехать, потом подумала и добавила: Правда, не ты один таким мудаком оказался...

Состязаться в матерной ругани с Юлией Иосифовной бесполезно, на это способна только Мария Васильевна, редактор «Синтаксиса».

Я задумался а как я узнал, что он умер?

Честно говоря, я даже не знал, что он умер.

Не потому, что радио у меня нет, а потому что никогда не задумывался над подобным вопросом.

А не задумывался потому, что не только он ко мне, но я тоже к нему хорошо относился, и не просто хорошо, но настолько замечательно, что двадцать три года назад написал частушку, которую опубликовал в самиздатовском журнале «Перелом»:

Тарсис Высланный на Запад впервые подвергнутый подобной мере наказания за последние сорок четыре года! в феврале 1966 г. Валерий Яковлевич Тарсис лично для меня исчез в «западной глуши», если таковой можно обозвать Швейцарию, оставив после себя не только машинописную копию «Палаты N7», но и неизведанное чувство.

Это чувство вырывалось из него, как крик, окутывало, как аура, оно было незнакомо и притягательно, как первая женщина.

Оно касалось тех, кто с ним общался.

Одних отпугивало, других ранило, третьих настораживало, но всех притягивало даже тех, кто пугался.

Чувство это называлось СВОБОДОЙ.

Оно владело и лепило Тарсиса.

Свободный человек встретил меня в квартире 79 по 2-й Аэропортовской, 7 (теперь улица Черняховского, дом 4), в замечательной квартире в роскошном кооперативном писательском доме, построенном Союзом писателей, членом которого он уже не являлся.

Солнечные пятна прорывались сквозь матовую дверь кабинета, составляя на блестящем паркете прихожей овальные иероглифы.

И в руках у Тарсиса была книга с иероглифами на бело-синей суперобложке, хотя текст оказался на английском. Перевод Лао-цзы с китайского на английский. Тарсис читал на английском, переводя древнюю мудрость на русский.

Не для кого-то. Так, между делом, для гостя, для меня.

Но сначала о том, как я попал в писательский дом на квартиру к антисоветскому писателю.

Зимой 1965 г. четверо молодых поэтов собрались в пятистенной, необычного вида комнате, которую один из них снимал на Автозаводской, напротив бани, чтобы написать манифест о рождении нового литературного общества.

Общество назвали СМОГ.

Аббревиатура расшифровывалась не просто, а трехступенчато:

Смелость-Мысль-Образ-Глубина, во-первых; Сила мысли оргия гипербол, во-вторых; Самое молодое общество гениев, в третьих.

Последняя ступень, шуточная, ерническая зацепилась за сознание литературных и окололитературных масс и под таким завлекающим названием вошла в историю.

Правда, непонятно в историю чего. Литературы? Тогда какой литературы? Советской? Антисоветской? Самиздата? Тамиздата? В историю диссиденства? Последнее вероятнее всего, потому что из тех восьми десятков людей, связанных со СМОГом, не менее тридцати человек через пару-тройку лет ушли в движение (называть его можно как угодно демократическим, за права человека).

Перевернув страницу истории, можно прочитать, что независимое сегодня бы сказали «неформальное» литературное общество СМОГ после нескольких выступлений с чтением стихов, прозы и выставок картин решило пройти демонстрацией от памятника Маяковскому до Центрального дома литераторов, где вручить петицию руководству Союза писателей.

В петиции были очень скромные требования: признать СМОГ самостоятельным творческим союзом, предоставить СМОГу свой печатный орган, а также помещения для собраний, выставок, чтений и т.п.

Скромные требования, в духе времени недавно сняли Хрущева, а новая власть хорошая или плохая, но первый год! всегда! либеральна! и в пику предыдущей может совершить то, что предыдущей и не снилось.

Но власть оставалась властью, и потому возле Центрального дома литераторов меня скрутили правда, петицию передать успели! и швырнули в машину, которая увезла в милицию.

Увезли мордовороты из КГБ, но поскольку статьи 190 еще не изобрели, лет мне исполнилось к тому дню всего 17, то на другой день народный (?) суд присудил мне сколько-то суток исправительных работ знаменитые 15 суток!

Содержали меня в милицейском подвале на улице Грицевец вместе с такими же «суточниками» или «декабристами»! (Указ о 15 сутках вышел, как понимаю, в декабре). И вдруг среди этих «декабристов» находится один парень, который, оказывается, подрался в тот же день, 14 апреля, на той же площади Маяковского, у того памятника с милиционером! Подрался из-за стихов, которые милиционер не давал ему слушать!

Звали его Слава Макаров. Он-то и рассказал мне, что в Москве живет необыкновенный человек, с которым он познакомился в дурдоме. И, видя мое недоумение, пояснил, что он, Слава, сидел в Кащенко «за стихи», а тот человек «за прозу», в которой обличал Сталина и Хрущева.

Фамилия его Тарсис.

Из прозаиков я тогда признавал лишь Василия Аксенова и Анатолия Гладилина, ну еще Шервуда Андерсена. А Тарсиса не знал.

И вот, когда однажды нас вывели на работы (мы убирали мусор на стройке), то часа через два Слава подмигнул, и мы спокойно ушли.

Не сбежали, а ушли.

Приехали мы на «Аэропорт», в тот самый писательский дом, где Тарсис и жил.

И я рассказал ему про СМОГ.

Сначала он слушал недоверчиво, потом удивленно, затем заинтересовался и, наконец, взял в руки карандаш и стал записывать в тетрадку. В простую ученическую тетрадку в зеленой обложке. Что-то особенно его заинтересовавшее! он выписывал на небольшие листочки, стопкой лежащие на подоконнике.

Как только он взял в руки карандаш, я замолчал, но, поняв причину молчания, он небрежно бросил:

У меня на днях будут иностранные корреспонденты, думаю, ваше литературное общество для них станет сенсацией...

Я продолжал рассказывать.

По всей вероятности, (хотя внутри у меня все похолодело) Тарсиса не слушали. Разве что телефон. Но он стоял в коридоре. И опытный, поднаторевший в борьбе с «Конторой Глубокого Бурения» писатель обычно включал транзисторный приемник, который создавал музыкальный фон. На всякий случай...

Валерий Яковлевич так и говорил:

Послушаем-ка джаз... На всякий случай, и подмигивал заговорщически.

Считалось, что если! (не дай Бог!) с помощью телефона можно подслушивать разговоры, то этот музыкальный фон не позволит расшифровать ни слова.

Не знаю, так ли, но когда я привел к Тарсису своего кумира Владимира Буковского (встреча гигантов! такие люди!), то он показал Валерию Яковлевичу другой способ «глушения звука», простой и более надежный. Телефонный диск проворачивался на несколько цифр, закреплялся спичкой теперь сигнал к вам проходил, но чтобы включиться в сеть, нужно было эту спичку вынуть.

Владимир Константинович Буковский отдельная глава воспоминаний.

Тогда он просто не верил в саму реальность того, что в центре Москвы, в собственной квартире сидит человек и на весь мир ругает коммунизм, и его еще не убили, не посадили в тюрьму или в дурдом, в лучшем случае.

В Кащенко он уже сидел, рассказывал я Буковскому. Полгода. С 23 августа 1962 по март 1963-го. КГБ узнал, что Тарсис передал свои рукописи для публикации за границу, и его объявили сумасшедшим.

Продолжение публикации: часть 2-я

© "Русская мысль", Париж,
N 4447 за 13 марта 2003 г.

ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

[an error occurred while processing this directive]  ...