"Русская мысль", N 4241,
Париж, 15/10-98

В ЭТОМ НОМЕРЕ

(Ниже - электронная версия опубликованных статей)

Материалы (электронная версия статей) выпуска газеты

представлены здесь блоками - по рубрикам

 

ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

"И как любил он - ненавидя!"

К 110-летию со дня рождения поэта Дон-Аминадо

Дон-Аминадо (Шполянский Аминад Петрович, 1888-1957) прожил без малого семьдесят лет. В этом году исполняется 110 лет со дня его рождения. Мы уже не раз представляли на страницах "РМ" Дон-Аминадо. Правда, главным образом, как афориста, как мастера bon mot. А ведь он был весьма разносторонен, мог преподнести сюжет в соответствующей оправе - и как поэт, и как писатель-фельетонист, и как мемуарист* Его писаниям свойственна шутливая ироничность. Легкость (но не легкомыслие) отличает манеру Дон-Аминадо.

"Не знаю, так ли уж проникнут весельем его юмор, - особенно веселиться нам, собственно, и нечего, - писал Марк Алданов, - юмор Дон-Аминадо - юмор умного, даровитого человека, не слишком любящего жизнь".

А как сам Дон-Аминадо оценивал свой "напрасный талант"? Вот выписка из О.Мирбо, находящаяся в архиве Дон-Аминадо: "Человеку свойственно выдавать желательное за действительное. "Хроника" - только цветок, который увядает на следующий день. И, подумать, сколько талантливых людей могли бы, может быть, дать литературе прекрасные и благородные произведения, а оставляют после себя хронику, то есть дым, который рассеивается, запах, который улетучивается, шум, который тотчас преобразуется в тишину мертвых веков".

Желание быть летописцем трудов и дней своих современников, несомненно, владело писателем.

Можно, конечно, предположить, что плодовитость Дон-Аминадо вызвана заботой о близких - о матери, отце, жене, падчерице. Ради них, чтобы обеспечить им безбедное существование и некоторый комфорт, Аминад Петрович не щадил сил, в поисках заработка выступал в печати до шести раз в неделю. ("Ежедневное творчество - это не только бессознательный процесс, но и гонорар тоже", - поверьте, это не только шутка).

Но была и иная причина: вкусы и запросы некоторой части эмиграции - "России, выехавшей за границу". Далеко не все русские читатели были склонны вникать в суть серьезных газетных статей и экономических обзоров. Быстрее и легче узнавать о текущих событиях (а интерес представьте, ничуть не угас) из фельетонной рубрики, где царствовал Дон-Аминадо. А поскольку его перепечатывали русские газеты не только Европы, но и "русского Китая", и "русской Америки", то известность и слава Дон-Аминадо в мире русского рассеяния только росли.

Писатель обращался к массам обывателей, к "маленьким людям", оказавшимся на чужбине - со своими привычками, присловьями и прочими "осколками разбитого вдребезги", но* как правило, без средств к существованию. "Тут же рядом изо дня в день и из ночи в ночь совершаются божественные комедии Елисейских полей. Голубеют и дымятся легкие сумерки латинского Запада, который еще многому научит дураков, горланящих вкруг потных самоваров".

Научит, но увы - не скоро. Представители первой волны эмиграции, родившиеся и лучшие годы проведшие в России, почти не менялись.

Много было печального и трагического в существовании беженцев, но и чудовищно нелепого, достойного осмеяния, тоже было предостаточно. Писатель ничего не выдумывал, только, словно сквозь увеличительное стекло, подмечал характерные особенности жизни русских изгнанников.

С течением времени Дон-Аминадо менялся, менялось и образное, ритмическое движение его стиха. Когда-то он слыл неунывающим, "кривозеркальным" талантом (так, по крайней мере, казалось), склонным к богемности поэтом, но с возрастом, с утратой иллюзий Аминад Петрович становится все более педантичным, даже суеверным. Все чаще его охватывает безнадежный пессимизм и скепсис. Все "летело к чертям". Мир все более походил на сумасшедший дом, куда по чьей-то злой воле брошены существа, способные помнить, любить и страдать. Отсюда усиливающаяся мрачность, горестность, утяжеленность его последних стихов. О ранних стихах Дон-Аминадо Марина Цветаева отзывалось, как о находящихся "почти на краю настоящих". Позднее творчество Дон-Аминадо исполнено тревоги, негодования, жути.

Помимо стихов в его наследии множество прозаических фельетонов - в сущности коротких рассказов, проникнутых иронией. С виду - фарс, а разобраться - трагедия, даже трагикомедия общечеловеческого характера.

Откликаясь на смерть коллег по перу, он вспоминал не только ушедшего человека, но и ушедшую с ним эпоху* Недаром многие сочинения-некрологи позднее были включены в мемуарную книгу Дон-Аминадо "Поезд на третьем пути" (1935). Отсюда самоповторы, автореминисценции, которые можно, конечно, рассматривать и как комментарий к его творчеству. Вот что пишет М.Вишняк, узнав о кончине Дон-Аминадо: "Д.Аминадо тоже был и язвителен, и парадоксален, не всегда даже благопристоен. Но за этим чувствовалось постоянное трепетание никогда не теплого, а горячего сердца, - горящего любовью или ненавистью. Аминад Петрович не забирался в стратосферу и чуждался отвлеченных проблем".

Юмор, особое свойство его мироощущения, позволил этому "злобивому" поэту создать свою гармонию, соединив газетный стиль с высоким строем классической лиры. Дон-Аминадо навсегда был прикован к прошлому, к России, где осталась первая (лучшая) половина его жизни. Сентиментальная ностальгия - милые сердцу подробности - сменилась бесслезным, трезвым осознанием невозвратности потери. Как во сне, всплывают отдельные фрагменты былого, однако собрать воедино, воскресить минувшее, увы, невозможно. Разве что в слове, слове поэтическом.

Жили. Были. Ели. Пили.

Воду в ступе толокли.

Вкруг до около ходили.

Мимо главного прошли.

АНАТОЛИЙ ИВАНОВ

Москва

(С) "Русская мысль", N 4241,
Париж, 15 октября 1998 года.

 

 

КНИЖНАЯ ПОЛКА

О Владимире Аристове, поэте

Вышедшая недавно во Франции антология современных русских поэтов ("Panorama poetique de la Russie moderne. Dix-huit poctes r voix basse". Bruxelles, "Le Cri et Jacques Darras", 1998, 228 pp.) достойна, без сомнения, отдельного разбора. Я же, знакомясь с ней, в очередной раз задумался о поэтической судьбе одного из авторов, произведения которого включены в сборник. Зовут его Владимир Аристов. Последняя книга стихов В.Аристова - "Реализация" из серии "Классики XXI века" (М., 1998, 26 с.).

Аристовская библиография интригует. Это прежде всего стихи. Есть и проза; из изданного - большая новелла "Дневная копия сна". Есть немало эссе - о кино и литературе. Кроме того, научные статьи - что-нибудь вроде: "Относительная статистическая модель часов и физические свойства времени" в сборнике "На пути к пониманию феномена времени", вышедшем не где-нибудь, а в Сингапуре. Есть, наконец, "Тексты для лирического музея, или мемориала вещей", которые должны сопровождать экспонаты: обмылок, бритвенное лезвие и пр.

И совсем нет разборов сделанного им, кроме малочисленных и кратких отзывов. Отчего бы это? Вполне вероятно, критики просто остерегаются писать о нем. Например, его статья "Внутреннее пространство поэтического текста", где предметом литературоведческого анализа является собственное стихотворение Аристова - пойли напиши о таком! Он и сам все знает: и про текст, и про метатекст, и про языковые девиации. И если не все из указанных терминов употребляет, то еще неизвестно, хорошо оно или плохо.

Поэзия Аристова обязывает к напряженному вниманию, тонкости и летучести мысли, мужеству не-вопрошания о целях самого чтения, ибо при чтении именно таких авторов люди разделяются на остающееся при поэте меньшинство и тихонько поглядывающее на часы большинство.

Аристов при всей своей даже внешней тихости и благовоспитанности не щадит ни читателей, ни литературу, ни себя. Перед нами создатель большой поэтической утопии, некто, явно не соответствующий привычному образу поэта, пишущего по слепому наитию. Наитие автором осмыслено, сформулировано на языке правил, выражено в научных статьях. Но в том-то и отличие хорошего поэта от плохого, что правило служит ему, а не он правилу.

Я не стану спорить с составителями сборника, относящими Аристова к метареалистам. Но, пытаясь понять истоки творчества Владимира Аристова, неизбежно приходишь к двум именам: Николай Федоров и Андрей Платонов. Аристовское творчество представляет "федоровскую" линию в русской культуре. Для таких мыслителей, как Федоров, придумали термин "космизм". Но в данном случае интересен не космизм, а "вещизм" Федорова, мощно развитый в литературе Платоновым, интересно представление о драгоценности всякой песчинки, о сакральности праха, являющемся частицей ждущих восстановления тел отцов...

В трамвае, затерявшемся в толпе,

Сквозь окна мокрые, в снегу весеннем

Мы видели, как улицей они прошли...

 

Несли его торжественного,

Слепленного не из стеклобетона,

Не из флажков, по-детски клеем пахнущим,

 

Не знаю я, в какой далекой высоте

Его несли на длинных бронзовых шестах.

("Проводы")

 

Согласно поэтической утопии Аристова, всемирному праху вещей должно соответствовать собрание образов, запечатлевших память об этом прахе. И чем незаметнее образ, тем вероятнее его ускользание из памяти человека, тем пристальнее поэту следует всматриваться в него:

Что делать нам со списком пожелтевшего бытия?

А ты

Словно в проданной комнате мира сидишь...

С печатями пахучими,

С суконками от шахмат постаревшими.

("Бессмертие повседневное")

Суметь разглядеть в ростке цветка историю человечества и вселенной призывали романтики. За два прошедших века мы явно потеряли право на подобные высказывания. То, что нам остается, - это попытаться теперь разглядеть в истории человечества историю цветка.

АНДРЕЙ ЛЕБЕДЕВ

Париж

(С) "Русская мысль", N 4241,
Париж, 15 октября 1998 года.

 

 

 

КНИЖНАЯ ПОЛКА

"Поле разнобоя"

С.А.Кибальник. Художественная философия Пушкина. СПб.: "Petropolis," 1998.

"Видит Бог, как я ненавижу и презираю ее", - писал Пушкин Дельвигу о немецкой метафизике. Однако Сергей Кибальник, под редакцией которого вышел ряд сборников поэтов "золотого века", считает, что иронические высказывания Пушкина о некоторых серьезных предметах не означают отсутствия у поэта глубокого интереса к ним.

В книге "Художественная философия Пушкина" предпринята попытка опровергнуть взгляд на Пушкина как на художника, бесконечно далекого от любых философско-эстетических систем. Правда, не вполне понятно, почему автор, посвящая обзору дореволюционной критической пушкинианы целую главу, лишь вскользь касается взглядов своих недавних предшественников.

Возможно, сегодня стоило бы критически осмыслить последствия вульгарно-социологического подхода к творчеству Пушкина. Но открытой дискуссии по любым принципиальным вопросам Сергей Кибальник в своей книге избегает. Например, автору следовало бы яснее выразить свое несогласие с мнением Василия Гиппиуса и Юрия Лотмана, увидевших вслед за Белинским в коллизии поэмы "Медный всадник" победу исторической необходимости и торжество общего над частным. И хотя сам Сергей Кибальник считает, что поэма Пушкина, испытавшего в то время влияние французской историографии, в частности, сочинений О.Тьерри, проникнута мыслью о недопустимости человеческих жертв, в данном контексте имена этих известных литературоведов не упоминаются.

Может быть, вступать в спор со своими недавними предшественниками автору не позволяет некий профессиональный кодекс чести. Ведь основные мысли, развитые в этой книге, Кибальник заимствует у своих знаменитых коллег. Безусловно, автор сознает, что независимая позиция Пушкина, предпочитавшего в своих поэмах и стихах называть добровольным бегством свою южную ссылку, ни для кого не является тайной. О том, сколь огромное значение для поэта в то время имел образ Байрона, байронизм, писали Виктор Жирмунский и Дмитрий Благой, а о том, что в романтических поэмах Пушкин "пытался создать себя вторично", заметил Сергей Бонди. Об отличии от традиционной романтической интерпретации изображения Пушкиным образа поэта, о восприятии его как человека двойного бытия, чье упоение творчеством не кладет непреодолимую преграду между ним и другими людьми, не мешает делить с ними радости и несчастья, сказала еще в 1962 году Л.Я.Гинзбург.

Многие исследователи, в том числе и Юрий Лотман, касались в связи с "Пиром во время чумы" влияния идей ренессансного гуманизма на Пушкина.

Вообще, несмотря на то, что Сергей Кибальник пытается от исследований, посвященных частным аспектам творчества Пушкина, перейти к более общим суждениям, его книга больше похожа на связную компиляцию, чем на самостоятельный научный труд. Конечно, стремление автора более подробно, по сравнению с Ю.В.Стенником, И.З.Серманом, И.М.Тойбином, рассказать о влиянии французской романтической школы на формирование исторических взглядов Пушкина достойно похвалы, но, к сожалению, в качестве источника интертекстуального анализа ему подчас служат не труды самих писателей и философов, а книга Бориса Реизова "Французская романтическая историография".

Рассказ о сквозных темах и мотивах, "обнаруживающих дорогие, заветные мысли поэта", ведется на сухом языке, отягощенном специальными, в том числе и психоаналитическими, терминами. Некоторые словосочетания с трудом поддаются расшифровке: "верификация интерпретации", "некое допустимое поле разнобоя", "неизбежный релятивизм", "методологический посыл". Лотман, Бахтин, Жирмунский и Эйхенбаум, на которых часто ссылается в своих изысканиях Сергей Кибальник, умели просто и ясно писать даже в сугубо научных сборниках, а представители блестящей плеяды критиков "серебряного века" Розанов, Гершензон и Мережковский, не пытаясь скрыть свое субъективное отношение к Пушкину, оставили нам неподражаемые образцы философско-литературных эссе.

АЛЕКСАНДРА ГОРДОН

Москва

(С) "Русская мысль", N 4241,
Париж, 15 октября 1998 года.

 

 

 

КНИЖНАЯ ПОЛКА

Красота в изгнании: возвращение на родину

Александр Васильев. Красота в изгнании. М.: "Слово", 1998.

Александр Васильев покинул Советский Союз в 1982 году и поселился в Париже. За пятнадцать лет жизни на берегах Сены - прежде в мансарде арабского квартала, а теперь в престижном районе Парижа - Васильев успел сделать многое. Он работал в театрах (оформлял спектакли), писал статьи, в частности для "Русской мысли". Ему удалось создать и первую во Франции школу театральных костюмов "Седр" ("Кедр").

Своеобразным итогом 15-летних исканий, работы в архивах, музеях, бесчисленных бесед и интервью стала книга-альбом - роскошно изданный фолиант в 400 с лишним страниц текста, с 800 фотографиями - "Красота в изгнании", посвященная... Впрочем, чему посвящена книга, явствует из ее названия. Особы императорской крови, княгини, графини, актеры театра и кино, эстрадные звезды и просто русские красавицы (и красавцы тоже) - герои художественно-документального труда по истории русской эмиграции... Долгие годы Александр Васильев вел поиски в архивах и музеях, европейских и заокеанских.

"Только здесь и можно увидеть теперь некогда модные ткани с названиями, которых уже никто не помнит, платья, в которых блистали когда-то самые красивые женщины мира, уникальные вышивки бисером и гладью, изящные аксессуары, чье предназначение забыто..., - говорится в предисловии к изданию. - Это книга о том времени, когда всемирные столицы моды с их непререкаемыми авторитетами и роскошными дефиле, с кругом избранных и строгим этикетом узнали еще одного законодателя - Россию".

Список лиц, которым выражает благодарность Александр Васильев "за вклад в работу" над книгой, открывает имя, в русской эмигрантской среде почти что легендарное, а у нас в России до сей поры, увы, почти что неизвестное: это леди Абди, внучка знаменитого художника Николая Ге. Она слыла одной из первых красавиц русской диаспоры и была топ-моделью (как мы теперь говорим) у великой Коко Шанель. Другие герои книги - это Валентина Санина, подруга Греты Гарбо и ее соперница, Феликс Юсупов, создавший вместе со своей женой красавицей Ириной (урожденной Романовой, племянницей императора Николая II) модный дом ИРФЕ, Алиса Вронская и Александра Данилова - примы дягилевской труппы, Иза Кремер - легендарная исполнительница романсов, Ольга Чехова - племянница Книппер-Чеховой, звезда Третьего рейха (существует версия, что она была шпионкой НКВД)...

Некоторые из имен Александр Васильев открывает "городу и миру" впервые. Это безвестные жительницы русского Харбина, русского Константинополя... Некоторые из них и по сей день живы. Готовя книгу, Васильев работал в библиотеке Парижской Оперы и Чилийской национальной библиотеке Чили, в гонконгской библиотеке Академии зрелищных искусств и в библиотеке Союза театральных деятелей в Москве, изучал собрание Национального музея моды и текстиля в Париже, музея Виктории и Альберта в Лондоне, Национального исторического музея Сантьяго...

"Красота в изгнании" - это не только история домов моды, биографии манекенщиц и моделей, но и летопись русского балета и кинематографа, в котором в те же годы, что Мэри Пикфорд, Лилиан Гиш и Марлен Дитрих, блистали Ольга Бакланова, Иван Мозжухин и Анна Стэн. Оказалось, что "сливки" русской аристократии (великая княгиня Мария Павловна, например) умели не только бывать на приемах и балах, носить украшения, но и изнурительно работать, сохраняя при этом красоту осанки и врожденное достоинство. Многие тяготы выпали на их долю, особенно тогда, когда стало ясно, что на родину они уже никогда не вернутся. Отдельные страницы книги посвящены Наталье Петровне Бологовской, которая подсказала молодому эмигранту идею книги и была первой соотечественницей, принявшей Александра Васильева в Париже.

Подзаголовок книги - "Творчество русских эмигрантов первой волны: искусство и мода". Но книга шире. Она рассказывает о быте изганников, о светской и даже немного о политической жизни русского зарубежья. И охватывает период с дягилевских сезонов до начала 60-х годов.

АЛЕКСАНДР ШУНДРИН

Москва

(С) "Русская мысль", N 4241,
Париж, 15 октября 1998 года.

 

 

КНИГИ И ЛЮДИ

Звездным осколком на русскую книжную полку

Иван Елагин. Собрание сочинений в двух томах. Сост., подгот. текста, вступит. статья, прим. Е.В.Витковского. М.: "Согласие", 1998.

В двухтомное собрание сочинений Ивана Елагина вошли все его поэтические сборники и комедия-шутка "Портрет мадмуазель Таржи". Теперь на родине поэта (который, кстати, настаивал на том, что никакой он не "эмигрантский") стыдно пенять на отсутствие корпуса текстов, оправдывая этим неспособность оценить одного из лучших русских лириков нынешнего столетия. Вот и популярность совсем недавно, казалось бы, никому не известного в России поэта опередила появление его первого сборника: имя Елагина обнаружилось в "Хрестоматии по истории русской литературы ХХ века" (М.: "Дрофа", 1998, т.2). Другими словами, поэт оказался, ни много ни мало, включенным в школьную программу до публикации его собрания сочинений.

Между тем, и вне России Иван Елагин, эмигрант "второй волны", далеко не сразу нашел признание. И хотя стихи его были отмечены Буниным, Владимир Вейдле отказал Елагину в гордом звании "лирика". Как похвала Бунина, так и филиппика Вейдле не случайны: существует объективная причина непонимания таких стихов. Их чрезвычайно трудно привязать к какому-либо стилю.

Звучание елагинских стихов странно тем, что, в раннем периоде напоминая стихи Маяковского и Пастернака, Пушкина и Языкова, Державина и Сумарокова одновременно, - в зрелой форме, к началу 70-х годов, отстоявшись, словно вода в озере, они превращаются в чистую и глубокую поэзию. Складывается ощущение, что поэту как будто все равно, что описывать: чернильницу или пепельницу, - работать над памфлетом или песенкой.

Стихи Елагина - всегда плоть от плоти русского разговорного, "разговорчивого" стиха, с часто укороченным размером. Происхождение этого стиха, по-видимому, как-то связано с традициями "раешника", скоморошной скороговорки; в генах у него - протест, вызов, ерничество. Недаром Елагин так любит двух- и трехсложники. Предполагая, что возвращается к Пушкину, он возвращается на самом деле к Сумарокову:

Мой век! Экзамен

В полярный вуз

Ты сдал слезами

Российских муз.

Никакой отвлеченности, никакой игры светотеней - графичность и лаконизм.

По недоразумению Елагина принято считать лучшим из "советских" поэтов. Он - "советский", поскольку именно "советская" поэзия перестала слышать звук, звукообраз стиха, исключила мистическую настроенность на эту главную составляющую, сосредоточившись на сюжете, пересказе, передаче, сбиваясь на рифмованную прозу. Елагин владеет и сюжетом и пересказом. Но забвение звука ему не свойственно. Стих его действительно публицистичен. Он торчит боком, ребром, костью в горле, но все-таки это стих. Отсюда же тяга к рефренам и двустишиям:

Осень донашивает рвань с желтизной,

А кондуктор спрашивает билет проездной.

В середине 80-х годов Евгений Витковский был одним из немногих, кто в открытую читал стихи и Георгия Иванова, и Бориса Поплавского, и, между прочим, Ивана Елагина. Происходило это на семинаре художественного перевода в Центральном доме литераторов. Недоступность русской литературы, рожденной за границами СССР, была отчасти инспирирована советской литературной (читай: номенклатурной) элитой. По крайней мере, именно ей доступность этой литературы была менее всего выгодна. Невыгодно ей это и сейчас. Ибо номенклатура никуда не делась, продолжая руководить творческими союзами, поэтическими семинарами, навязывая свое чудовищное представление о стихах.

Евгению Владимировичу Витковскому благодарны мы и за четырехтомник русской зарубежной поэзии "Мы жили тогда на планете другой", и за подготовку текстов зарубежных русских поэтов в евтушенковских "Строфах века", и за трехтомник Георгия Иванова, и за однотомник Арсения Несмелова, и за Ирину Одоевцеву, и за Нину Берберову, и за так называемую "Библиотеку поэта для поэта" - самиздатские списки тех же самых поэтов, тогда малоизвестных и недоступных читателям в России.

Книгой стихов Елагина, как признается сам Витковский, как бы подведен итог тридцатилетней деятельности в восстановлении справедливости по отношению к русской зарубежной, а значит, и всей русской поэзии. Именно Витковскому, другу семьи Елагиных, не боявшемуся в 70-е годы переписываться с поэтом, Ирина Ивановна Матвеева (Елагина) передала права на составление книги. Разумеется, этим двухтомником не подводится итог публикации произведений Елагина в России. Еще не издана его юмористическая поэзия, переводы, письма - в два тома все не поместилось и поместиться не могло.

АЛЕКСЕЙ ПРОКОПЬЕВ

Москва

(С) "Русская мысль", N 4241,
Париж, 15 октября 1998 года.

 

 

КНИГИ И ЛЮДИ

"Писателю важно иметь лишь внутреннюю свободу и ясное понимание того, что он хочет сделать"

Беседа с Владимиром Войновичем

В Брюсселе в российском центре международного научного и культурного сотрудничества 15 и 16 сентября проходила Европейская встреча писателей. В ней участвовали русские и бельгийские писатели и журналисты, ученые-слависты, а также литераторы из Франции, Италии и Чехии. С российской стороны были, в частности, В.Войнович, Л.Петрушевская, Ч.Айтматов. Организаторы форума ожидали увидеть гораздо больше участников из России, но неожиданный кризис помешал многим приглашенным приехать.

В дискуссии наметилось разделение участников на переживших тоталитарный режим и на тех, кого это миновало. Например, при обсуждении вопроса "Литература на переломе эпох" русские писатели сетовали на утрату литературой своего исключительного положения, на падение тиражей и заполнение рынка развлекательной беллетристикой.

Иностранные участники форума отвечали: "Мы так живем уже много лет, и теперь русские коллеги оказались в нашей ситуации".

Вячеслав Бахмин, председатель московского отделения института "Открытое общество", сказал, что роль литературы в странах Восточной Европы была гипертрофированной: "В первую очередь она была для читателя источником информации. Сейчас в занимаемую ею нишу ворвались другие действующие силы. Но литература может оставаться источником мудрости. Вы жалуетесь, что вас не читают, а вы сами подумали о том, что вы можете предложить читателю?"

При обсуждении вопроса об ответственности писателя мнения тоже разделились. Мнения западных коллег подытожил Ж.Бло, генсек ПЕН-Клуба, который сказал: "Вы, жившие при коммунистическом режиме, считаете, что писатель несет большую ответственность. Перед кем был ответственен Кафка? Перед своим отцом. Пруст? Перед своими воспоминаниями. Толстой? Перед правдой".

Русские же писатели были скорее согласны со словами Людмилы Петрушевской: "Писатель несет социальную ответственность, потому что литература обладает огромной силой эмоционального воздействия. Мы никогда не сможем забыть сцену убийства старухи или "Процесс" Кафки".

Чингиз Айтматов считает, что писатели, освободившись от политического давления государства, растерялись, потому что перед ними встала проблема выбора: о чем писать и с каких позиций. Но если оглянуться на опыт писателей других стран, то очевидно, что чем меньше писатель в своем творчестве касается политики, тем свободнее общество, в котором он живет. И потому, как обнадеживающе заметил В.Бахмин, мы тоже доживем до того времени, когда роль политики в произведениях русских литераторов просто исчезнет.

В заключение встречи состоялась презентация литературного журнала "Феникс", главный редактор которого В.Огнев рассказал о своем намерении печатать в этом журнале произведения всех европейских писателей любой эпохи.

 

- Встреча писателей почти завершена, можно подвести итоги. Была ли она, по вашему мнению, полезной, если вообще такие встречи бывают полезными?

- Я считаю, что такие конференции имеют скорее общественное значение. Иной пользы я от них не вижу.

- Как вы решаете для себя вопрос, поднятый на конференции, о вовлеченности писателя в политическую деятельность?

- Мое мнение: чем меньше вовлеченность, тем лучше. Когда я говорил об этом в моем выступлении, то я вспоминал о поведении не только советских писателей. У них было оправдание - они жили в такой стране. То есть с волками жить - по-волчьи выть. Некоторые из них, конечно, перебарщивали, слишком услужливы были. Когда они говорили высокие слова о разоружении, борьбе за мир и своем беспокойстве за судьбы народов Латинской Америки и Африки, они чаще всего преступно относились к своим собственным гражданам.

- Но, как вчера отметил Вячеслав Бахмин, чем свободнее общество, тем меньше необходимости у писателя быть вовлеченным в политику.

- А тогда почему крупные западные писатели были вовлечены в политику? Бернард Шоу, Ромен Роллан.

Конечно, советская власть их подкармливала, показывала им потемкинские деревни. Но они же не хотели о себе думать, что они просто продажные. Они же за идею сражались.

- На конференции был затронут вопрос о положении литературы в этот переломный период. Все сетовали на исчезновение читателей. И в то же время, когда я бываю в Москве и захожу в книжные магазины, то я вижу много покупателей. Значит, люди еще читают.

- А вот что они читают? Сейчас ситуация на книжном рынке аналогична ситуации на рынке, где продают бижутерию и настоящие бриллианты. Причем народ за те же деньги предпочитает покупать бижутерию. Или даже за бижутерию платят дороже.

- Но посмотрите, как активно сейчас в России раскупают все мемуары, исторические книги.

- Верно, но мемуары - это не та литература, о которой мы говорим. Мемуары - литература второго плана, я не говорю - "второго сорта", так как она может быть очень хорошей. Для меня литература - это романы, рассказы, беллетристика. Ее положение всегда было особым, а сейчас интерес к ней резко падает. Конечно, в России еще есть много читателей, классику еще покупают, но по популярности эта литература не сравнима с дешевой литературой.

- Все-таки я добавлю, что в отделе поэзии часто бывает трудно к прилавку подойти.

- Это остатки бывших читателей.

- А вам не кажется, что с возрастом вкусы меняются? Например, лично мне сейчас мало интересны сюжетные романы.

- Конечно, это так. Но дело скорее всего в том, что сейчас наступила новая эпоха и возникла ситуация, которой никогда не было. Когда я был маленьким, мы жили в эвакуации в Ставропольском крае. Маленький хутор, деревянный дом, вокруг сугробы. В доме было несколько книг, и я начал читать книги в 8 лет. А если бы у меня был компьютер, Интернет, я читать книги бы не начал. Если бы я начал их читать в 16 лет, то не стал бы таким заядлым читателем. Уже поздновато.

- Вы не жалеете о тех временах, когда творческие вечера с писателями собирали огромные аудитории?

- Я же в эту компанию не попал. Вот вчера Ч.Айтматов вспоминал о миллионных тиражах. Так это у него были миллионные тиражи. У меня этого не было. Я почти все время был запрещенным. Меня только самиздат печатал. Но это тоже хорошая вещь.

- Почему?

- Туда отбор был строже, чем в советских издательствах. Там право выбора было за читателем. Если читатель выбирал, то его самиздат распространял. Для меня это было лестным. Нет, по тем временам нисколько не тоскую. Меня жестоко преследовали. Я не мазохист. А что касается читателей, то я с ними встречаюсь - и в России, и в Германии, и в Америке.

- Как вы считаете, исходя из вашего опыта, насколько важно для писателя жить в своей стране? Или можно жить в любом месте?

- Я думаю, что писателю лучше жить в своей стране, в своей языковой среде. Но есть исключения: Набоков, Джозеф Конрад. Писателю важно иметь лишь внутреннюю свободу и ясное понимание того, что он хочет сделать. Он может выжить и работать везде, кроме русского лагеря. Я думаю, и во французской тюрьме тоже может. Но в советском лагере книги писать нельзя. Стихи, наверное, можно. Трудные условия жизни тоже способствуют творчеству.

Дело в том, что у нас часто путают писателя с журналистом. Говорят, писатель должен много видеть. По-моему, писатель вообще ничего не должен видеть. Он может прожить всю жизнь в одной деревне и описывать жизнь этой деревни. Сама деревня дает достаточно материала.

- Как вы формулируете для себя вопрос об ответственности писателя? Вы верите, что писатель кому-то что-то должен?

- Писатели старших поколений чувствовали, а новые писатели не чувствуют никакой ответственности ни перед словом, ни перед собой, ни перед обществом. Крупные писатели, которых мы не знаем, но которые, возможно, существуют, вряд ли говорят себе: я обязан перед обществом... Ничего он никому не обязан, и в этом смысле он свободен. Но он не свободен сам от себя. Литературный дар лишает человека свободы, потому что одаренный человек не может от него уйти.

Эту невозможность уйти от себя можно понимать как ответственность или обязанность. Бывало, когда я писал, у меня возникали мысли: это не напечатают, это запретят, и тем не менее не мог не писать. Мне неудобно о себе так говорить, но у писателя должна быть ответственность перед своим талантом. Или, скажем скромнее, перед собой.

- А что ваш последний роман?

- Он почти закончен, писался много лет, называется "Монументальная пропаганда". Там речь идет о фанатичной коммунистке, которая очень любила Сталина, а потом эту любовь перенесла на памятник Сталину.

- Читаете ли вы книги молодых писателей?

- Редко. Я читаю не совсем молодых писателей, а тех, кому лет 40.

- Есть ли у вас картина современной литературы?

- Она пятилетней давности, потому что я отстаю. Если я проживу еще пять лет, то дойду до наших дней.

- И вы тоже считаете, что нынешняя литература находится в плачевном состоянии, которое будет продолжаться, пока общество не почувствует потребность в писателях?

- Оно и не почувствует. Появился Интернет, который быстро развивается. И это процесс необратимый.

В старые времена бывало по-разному, то больше интереса к литературе, то меньше, но при этом все равно книга оставалась главным источником всех человеческих знаний, переживаний и впечатлений. Литература была самым главным искусством, она давала сюжеты и для живописи, и для музыки.

Раньше властителями дум были писатели, теперь - телевизионные комментаторы, которые мне вещают, сколько жен у Майкла Джексона и сколько зарабатывает Борис Беккер. И как бы я ни хотел от этого уйти, не могу.

- Вы обрисовываете довольно бесперспективную ситуацию с литературой.

- Меня нужно понять правильно. Мне совсем не хочется хоронить литературу, но нужно смотреть правде в глаза.

Интервью взяла ЛАРИСА ДОКТОРОВА

Брюссель

(С) "Русская мысль", N 4241,
Париж, 15 октября 1998 года.

 

(Продолжение выпуска следует - см. материалы других рубрик)

Предыдущий блок материалов

ОГЛАВЛЕНИЕ НОМЕРА

Следующий блок материалов


      РУССКАЯ МЫСЛЬ