ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

Питер Норман

Анна Ахматова

Запись Ирмы Кудровой

 

(Окончание. Начало см. в "РМ", N 4241)

 

Комарово. "Будка"

Первая моя встреча с Анной Ахматовой относится к позднему лету 1964 года. Я приехал тогда в Комарово под Ленинградом к своим русским друзьям. Очаровательная умница Антонина Николаевна Изергина - сотрудница Эрмитажа, вдова академика Орбели, - предложила мне помочь встретиться с Ахматовой, которая тогда жила в Комарове на летней даче Литфонда. Я мечтал об этой встрече давно, особенно с момента, когда в Мюнхене впервые вышел отдельным изданием замечательный ее "Реквием" - это было осенью 1963 года. Вместе с моей студенткой Амандой Хейт, незадолго до того окончившей славянское отделение Лондонского университета и задумавшей докторскую работу по творчеству Ахматовой, я начал переводить стихи "Реквиема" на английский язык.

В самом конце 1963 года Аманда сумела устроиться на работу в одну английскую семью, которая получила командировку в Москву, и она поехала с этой семьей в СССР - ради русского языка и возможности собирать нужные для докторской работы материалы. Ей страшно повезло: она сумела не только познакомиться с самой Ахматовой, но даже завоевать ее расположение.

Изергина была давно знакома с Ахматовой. Правда, их отношения осложнялись некоторыми событиями уже далекого прошлого: некогда между Пуниным и Изергиной был серьезный роман, и Ахматова об этом знала. Несмотря на это, Антонина Николаевна отправилась в "Будку" (как сама Ахматова называла свой домик в Комарове на улице Осипенко) и договорилась о моем визите. Скорее всего Ахматовой тоже было интересно увидеться с человеком, который был учителем Аманды, узнать от него, сможет ли молодая англичанка справиться с задуманным трудом.

Мы отправились вместе с Изергиной. У "Будки" я должен был минут десять подождать, пока меня приняли. Затем я вошел один, Изергина отправилась восвояси.

Ахматова сидела, как в известной строке Мандельштама, вполоборота ко входу ("Вполоборота, о печаль..."), и плечи ее, как и следовало ожидать, покрывала серая шаль. На столе стояла ваза с цветами. В маленькой комнате было полно книг и бумаг. Поздоровавшись, Анна Андреевна плотно замолчала, а я начал говорить. Я говорил безостановочно довольно долго, представляя самого себя, рассказывая об Аманде, а также о впечатлении, произведенном на меня "Реквиемом". Меня предупредили об этой ахматовской особенности - долго молчать при первой встрече, - особенности, которая многих, говорят, повергала в шок. И я говорил и говорил. А потом, остановившись, сказал:

- Боюсь, я вас утомил, Анна Андреевна. Наверное, сейчас мне лучше уйти?

Тут она оживилась и быстро ответила:

- Ну нет, так легко вы от меня не отделаетесь!

Ахматова захотела послушать мои переводы из "Реквиема", она уже знала о них от Аманды. Ее английский оставлял желать лучшего, и все же она могла оценить сделанное и одобрила нашу с Амандой работу, о чем написала прямо на тексте перевода: "Я согласна здесь с каждым словом". Однако она считала, что необходимо еще показать эти переводы Лидии Корнеевне Чуковской.

Красота, которой некогда Ахматова пленяла современников, конечно, уже сильно поблекла, но все в ней дышало царственностью. Голова львицы, серые глаза полуприкрыты тяжелыми веками, черты лица показались мне несколько восточными (я знал, что в ее жилах течет татарская кровь). Но когда она двигалась - как королева - и говорила своим глубоким, удивительно приятным голосом, очарование было несомненным. Впрочем, и молчала она как-то по-королевски. Но если сказать, что же было главным в том первом впечатлении, которое она на меня произвела, это - ощущение большой личности. И с тех пор это впечатление не изменилось - с одной, может быть, поправкой: кажущаяся поначалу суровость ее характера и величественная манера держаться исчезли при более близком знакомстве, стерлись.

Мы виделись в то лето не однажды. Она была откровенно счастлива, когда читала свои стихи, слушать ее было истинным наслаждением, а я готов был слушать без конца.

Добавим к этому рассказу Питера Нормана один штрих. Теперь уже изданы записные книжки Ахматовой, и всякий может прочесть лаконичную запись, занесенную поэтессой в свою тетрадку в один из дней этого лета: "Самый красивый англичанин о R".

"Самый красивый" - это и был Питер Норман. И говорил он, конечно, о "Реквиеме".

Лондон

Прошло меньше года после нашей первой встречи с Ахматовой, когда весной 1965 года стало известно, что Оксфордский университет решил присудить Ахматовой почетное звание доктора литературы "honoris causa".

Торжества были назначены на июнь. И вскоре мне стало известно, что по просьбе самой Ахматовой Британский совет поручает мне быть ее личным переводчиком и "опекуном".

Анна Андреевна ехала из России поездом. Аманда выехала ей навстречу, чтобы встретить в Дувре. А я встречал их уже в Лондоне на вокзале "Виктория". Ахматова приехала в сопровождении юной Ани Каминской, внучки Н.Пунина. Позже Аня рассказывала мне, что, когда поезд приближался к платформе, Анна Андреевна, увидев меня в окно вагона на платформе среди встречающих, обрадованно сказала ей: "А вот и наш Питер!" Я уже был "наш"! Это было 2 июня 1965 года.

Поселили ее в гостинице "Президент" на Рассел-сквер, в Блюмсбери. Гостиница была американского стиля, не из шикарных, потому что выбирать пришлось из тех гостиниц, которые были неподалеку от Лондонского университета: ведь я был тогда преподавателем, и моих занятий со студентами никто не отменял. Это был еще разгар семестра, так что я должен был продолжать преподавание. Мой тогдашний шеф не слишком-то любил поэзию и не собирался делать мне никаких поблажек. Потому-то необходимо было выбрать отель вблизи университета, и я поселился там же. Впрочем, Анна Андреевна осталась вполне довольна своим пристанищем, и когда ей предложили переехать в более комфортабельный отель, отказалась.

Вскоре выяснилось, что в Лондон, а потом и в Оксфорд, понаехало множество русских эмигрантов. Англичане явно не ожидали такого размаха популярности почетного гостя!

Русские приехали не только со всех концов Великобритании, но и из других стран - из Франции и даже Америки. В лондонском и оксфордском отелях мне и Аманде пришлось взять на себя упорядочение этого потока, установление очередности. Было совсем как на приеме у врача: "Следующий!" Все желавшие личной встречи толпились в нижнем этаже отеля, повсюду была слышна русская речь.

Похоже, что не только для англичан, но и для самой Ахматовой такой наплыв ее поклонников был все-таки неожиданностью. Она, конечно, уставала от вереницы людей, проходивших перед ней в эти дни, но одновременно была растрогана и счастлива. Потом она шутила, что если бы знать обо всем заранее, надо было бы изготовить собственную куклу-чучело, нарядить в красно-серую мантию и посадить в холле отеля, - чтобы всех "принять", никого не обижая.

Спустя примерно полгода Питер получил от Ахматовой ее книгу "Бег времени" со знаменательной надписью: "Моему милому Питеру, который вынес в июне 1965 даже лондонскую ахматовку - Благодарная Анна 23 февраля 1966 Москва".

Одним из первых прибыл в Лондон из Оксфорда для встречи с Ахматовой известный английский историк и философ Исайя Берлин. Это был, конечно, один из наиболее желанных гостей для нее. Теперь уже достаточно известна история той давней их встречи в 1945 году в Ленинграде, в ахматовской комнатке "Фонтанного дома". Во время свидания в отеле "Президент" они, по-видимому, и договорились, что как только Ахматова приедет из Лондона в Оксфорд, она проведет первые дни - до начала церемонии - в доме Берлина.

Еще одним посетителем в гостинице "Президент" оказался известный английский поэт Стивен Спендер. Они виделись несколько раз, у них явно получился контакт. Я запомнил любопытный эпизод их первой встречи. Когда Анна Андреевна попросила Спендера почитать ей его стихи, выяснилось, что Спендер ни одного не знал наизусть!

- Не могу, не помню, - сказал он. - Это русская привычка - читать собственные стихи, не английская!

Ахматова была изумлена. Спендер же был приятно поражен тем, что его поэзию знали в России, в частности знал и ценил Иосиф Бродский.

Я стал свидетелем и другой важной встречи Анны Андреевны с ее давней приятельницей Саломеей Андрониковой-Гальперн - с той самой "красавицей тринадцатого года", воспетой в ахматовских стихах. Давние подруги со слезами бросились друг другу в объятия. Позже Анна Андреевна, сопровождаемая Амандой, навестила Саломею в ее доме в Челси.

Голдерс-Грин

Ахматова выразила желание навестить семью Нормана, и Питер вскоре привез ее к себе вместе с Аней Каминской.

Ужин прошел в узком семейном кругу: супруги Норманы и Татьяна Сергеевна, теща Питера. Наташа Норман, женщина энергичная и совсем неробкая, признается, что при Ахматовой они чувствовала себя не слишком уютно.

- Я ее просто побаивалась, - говорит она, - больше слушала и только задавала вопросы.

Сначала же Питер и Анна Андреевна провели время наедине за беседой в его кабинете. Сидя в удобном кресле возле письменного стола, Ахматова призналась, что происходящее ей все еще представляется сном: "Мне все кажется: сейчас я проснусь и пойму, что ни Лондона, ни Биг-Бена я не видела, все это мне только приснилось..."

Питер показал ей мюнхенское издание "Реквиема" и попросил подписать экземпляр. Однако Ахматова вежливо, но твердо отказалась: это все еще было небезопасно. Она вынуждена была делать вид, что не одобряет зарубежных изданий. Вслух она обычно критиковала эти как бы нелегальные публикации ее стихов на Западе, но невооруженным глазом было видно, что она была очень довольна этим обстоятельством.

Тут, в кабинете Нормана, Ахматова читала свои стихи. Она начитала весь "Реквием" на магнитофон и подарила пленку Питеру.

В маленькой уютной гостиной дома в Голдерс-Грин во время ужина в какой-то момент зашла речь о войне и блокаде Ленинграда. Татьяна Сергеевна спросила: "Почему, Анна Андреевна, вы говорите "Ленинград", а не "Петербург"?" Ответ прозвучал с почти жесткой интонацией: "Осада Ленинграда останется в истории осадой Ленинграда, а не Петербурга!"

Но вообще она охотно отвечала на вопросы - об обстоятельствах своей жизни, о поэтах-современниках. Она хвалила поэтическую молодежь в СССР, называя ее "золотым поколением", имея в виду прежде всего плеяду тех молодых поэтов, которые постоянно бывали у нее в Комарове.

Самым значительным поэтом современности после смерти Пастернака она считала Арсения Тарковского. Иные ее характеристики были очень резки. Так, о Федине она сказала, что он давно уже перестал существовать в литературе, о Вознесенском не захотела и говорить, безнадежно махнув рукой. Когда Питер рассказал ей о визите в Англию Солоухина, она отозвалась: "Эти люди резко меняются, как только попадают за границу".

Рассказывала она и об Алексее Суркове - своем злом гении и добром ангеле одновременно. В самом деле, Сурков, занимавший в те годы пост секретаря СП, был неизменным редактором ее книг, вышедших в последние годы. Ахматова не сомневалась, что он имел непосредственные связи с "органами", но именно поэтому, говорила она, его покровительство многому помогало, в том числе ее поездкам за рубеж. Она утверждала, что Сурков с восторгом относится к ее поэзии и знает ее стихи наизусть. В подтверждение этого она вспоминала, как однажды он напомнил ей ее строфы, которые она сама в тот момент забыла.

В какой-то момент Аня Каминская попросила у Наташи сердечные капли для Ахматовой. Когда рюмка с лекарством была принесена, Ахматова произнесла очень серьезно, взяв ее в руки.

- Это - водка?

- Нет, что вы, Анна Андреевна!

- Жаль, - последовал ответ.

Оксфорд

Приехав в Оксфорд, первые два или три дня Ахматова провела в доме Исайи Берлина.

Там ей была отведена комната с большим Распятием на стене - в знак уважения к ее религиозности.

Правда, утверждение о том, что Ахматова провела в доме Берлиных два-три дня, решительно опровергает Анна Генриховна Каминская: "Нам было категорически запрещено останавливаться в частных домах, - говорит она. - Да, мы провели у Берлина долгое время, и комната для отдыха Анны Андреевны была предоставлена, но остановились мы с самого начала в отведенном нам официально номере оксфордской гостиницы "Рэндолф"".

Так или иначе, именно в доме Берлина помнит ее Дмитрий Оболенский - известный профессор-византинист и составитель превосходной антологии русской поэзии в "Пингвин-букс" (она вышла в Англии 30 лет назад). Осенью 1997 г., после кончины Исайи Берлина, я спросила у Д.Оболенского:

- Искренне ли Берлин открещивался в известном разговоре с Ахматовой от своего участия в присвоении Ахматовой почетного звания?

- И да, и нет. Несомненно, это он назвал ее имя, когда весной 1965 года собрался для выдвижения новых кандидатур специальный университетский комитет. Но далее он уже не вмешивался - это не принято, да и невозможно. И не так уж редки случаи, когда как раз на последующих этапах баллотировки проваливались самые неожиданные кандидатуры - например, Маргарет Тэтчер. Так что инициатива была его, Берлина, но окончательное решение принято было совершенно независимо.

Церемония в "Шелдониене"

В Оксфорд Питер Норман смог приехать только к началу церемонии, состоявшейся 5 июня. К этому времени "Шелдониен" был уже отреставрирован и сверкал всем своим великолепием. Ахматова вошла в зал в серо-красной мантии. Тут ее величественность была очень к месту.

В торжественной речи ректор назвал ее второй Сафо и интеллектуально утонченной женщиной, которая являет собой прошлое, утешает в настоящем и дарует надежду потомкам.

Круглый зал Шелдонского театра, где ряды амфитеатром поднимаются ввысь, сотрясался от аплодисментов.

В отеле "Рэндолф" (где за три года до того останавливался и Корней Чуковский) комнаты Ахматовой были буквально завалены цветами. И снова были толпы жаждущих поговорить или хотя бы издали взглянуть на виновницу торжества.

Аня Каминская сообщает подробности торжества в Оксфорде. У Ахматовой случилось нечто вроде сердечного приступа, когда, уже облаченная в мантию, она гордо шествовала в зал "Шелдониена", опираясь на руку своей молодой спутницы. Обе постарались скрыть от окружающих передачу таблетки валидола, которую Ахматова незаметно положила себе в рот. "Иду, иду!", - тихо говорила она Ане в ответ на ее обеспокоенные взгляды.

После Оксфорда

Из Оксфорда в Лондон Ахматова вернулась сильно уставшей. И Аня сказала Питеру, что хорошо бы показать ее врачу, проверить сердце. "У нас был знакомый врач, очаровательный старый поляк, очень интеллигентный, и он неплохо говорил по-русски, - рассказывает Наташа, - Он был рад случаю познакомиться со знаменитой русской поэтессой. Из Лондона мы совершили поездку в Стрэтфорд, к шекспировским местам. По дороге смотрели английские деревни. Останавливались в знаменитом старинном замке Варвик, где для почетной гостьи специально открыли сады замка. Заехали и в Ковентри - промышленный город, который во время войны был разрушен до основания. Но Ахматова редко выходила из машины - ей было это тяжело".

Аня Каминская сегодня вносит существенную поправку в рассказ о лондонско-оксфордских торжествах Ахматовой: сотрудники советских служб в Англии неустанно следили за Ахматовой во все время ее пребывания в Великобритании, что, конечно, отравляло радость пребывания там.

* * *

Однажды на пороге дома Норманов в Голдерс-Грин появилась Аманда Хейт с самоваром на плече. Это был подарок Ахматовой. Теперь этот замечательный подарок украшает кабинет хозяина дома.

Когда в марте 1966 года Ахматова скончалась, Аня Каминская сразу же позвонила Питеру по телефону. И он совсем было собрался ехать на похороны, но советское консульство в последнюю минуту отказало ему в визе.

Москва

(С) "Русская мысль", N 4242,
Париж, 22 октября 1998 г.

 

К оглавлению архива газеты

К оглавлению этого выпуска

Следующий материал

На главную страницу газеты


      РУССКАЯ МЫСЛЬ