ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

 

Витторио Страда

Пушкин, Россия, Европа

Выступление на конференции «Пушкин-европеец»

Так уж повелось, что, говоря о Пушкине, прибегают к формулировкам, имеющим очевидность общих мест, и требуется анализ, который лишил бы их неопределенности, чтобы проверить, насколько они верны. Одна из таких формулировок: простота и ясность пушкинского творчества, его связь с жизнью, что и делает его начинателем реализма в русской литературе. В общем как будто не возразишь, все правильно, если бы только не один камень преткновения: удивительное и противоречивое разнообразие все еще продолжающихся "прочтений" Пушкина, прочтений, вскрывающих сложность отдельных текстов, по видимости таких "простых и ясных", не говоря уже о пушкинском тексте в целом.

Работа по интерпретации пушкинского наследия далеко не завершена; более того, именно теперь, особенно в России, как, впрочем, и за ее пределами, начинается новый этап изучения творчества поэта, самые жизнь и фигура которого одновременно ясны и загадочны и, несмотря на огромную работу в прошлом, до сих пор являются предметом изысканий. Что же касается пушкинского "реализма", то очевидно, что требуется определить и представить его во всем его своеобразии, отказавшись от известного клише, согласно которому мифический "хороший" и прогрессивный реализм противопоставлялся столь же мифическому порочному и "упадочному" "антиреализму", что было особенно характерно для советского периода.

Пересмотра, углубления и уточнения требуют еще две формулировки, утверждающие "национальный характер" пушкинской поэзии и одновременно признающие за нею универсальную ценность. Есть ли что-нибудь очевиднее формулы, констатирующей, что Пушкин это национальный поэт России? Однако в каком смысле она истинна? Какая Россия имеется в виду? В чем состоит этот "национальный характер", который одно время некоторые оспаривали или сужали? Какая связь между "Россией Пушкина" и Россией предшествующих и последующих эпох? А универсальность его поэзии, ныне неоспоримая, а когда-то подвергавшаяся сомнению или отрицавшаяся? Каковы смысл и значение этой универсальности внутри европейской культуры, частью и плодом которой она является? Какова, каковой была Европа Пушкина?

Пушкинская поэзия, подобно могучему дереву, вознеслась в вечные небеса "классики", но корнями своими глубоко уходит в вековые толщи российской и европейской почвы. Вот эту-то почву и нужно изучать, чтобы постичь, какие соки питали и взрастили его, а это в свою очередь позволит приблизиться к определению пушкинского реализма, особенностей свойственного его поэзии мироощущения и мировосприятия.

Разумеется, мы не ставим себе целью дать исчерпывающие ответы на поставленные здесь вопросы, имеющие принципиальное значение: ведь результаты любого исследования частичны и неокончательны, и уж тем более это неосуществимо в кратком размышлении общего характера, как в нашем случае; но по крайней мере мы попытаемся подойти к этим темам несколько по-новому и проблематически. При этом было бы тщетно претендовать на то, чтобы прямо "вернуться к Пушкину", проигнорировав относительно короткий по времени, но настолько интенсивный по результатам период пушкиноведения, что он представляется намного продолжительнее своих реальных полутора веков. Ведь и элементарный принцип герменевтики гласит, что суверенная первичность рассматриваемого оригинального текста не может перечеркнуть того, что стоит между этим текстом и тем, кто его читает, и в это "то, что стоит между", входит и истекшее историческое время, и другие тексты, среди которых преобладающее место занимают прочтения оригинальных текстов. Конечно, в данный момент нас интересует не история критики, хотя бы и в сжатом виде, а выявление ее моментов, особо значимых для осмысления поставленных выше вопросов. Этими моментами, выбранными не произвольно, а в свете их стимулирующего значения, будут две пушкинские даты: торжества по случаю открытия памятника поэту в Москве в 1880 году и отмечавшееся в 1937 году столетие его смерти. Нынешний юбилей двухсотлетие Пушкина будет лучше воспринят на фоне этих двух событий как наиболее выдающихся в посмертной судьбе Пушкина в русской культуре.

Об истории празднования 1880 года и о решении поставить памятник, которому суждено было стать наиболее популярным пушкинским символом, подробно рассказывается в книге американского историка Маркуса Левитта. Нас здесь будут интересовать наиболее выдающиеся из произнесенных тогда речей: речи Тургенева и Достоевского. Это не просто выражение двух литературных темпераментов, а две диаметрально противоположные позиции: либерально-западническая и консервативная с уклоном в национализм.

Тургенев строит свою речь, следуя логике историзма: признавая, что Пушкин сравним по масштабу с такими величайшими фигурами, как Шекспир и Гёте, значение его поэзии он связывает со специфическими условиями русской жизни и развития общества пушкинского времени и последовавшей ближайшей эпохи. В Пушкине, считает Тургенев, чудесным образом слились два начала, присущие русскому духу, духу народа, вступившего в контакт с великой европейской культурой, когда та уже полностью сложилась и достигла развития, восприимчивость и самодеятельность, "женское" и "мужское" начала. А это значит, что Пушкин свободно воспринял все богатство западноевропейской культуры, не отдался ей во власть, пассивно повторяя ее приемы, а, напротив, глубоко преобразил ее в порыве гениального творчества, уходящего корнями в русскую почву, сохранив собственные черты и противоречия. В этом смысле он сравним с Петром Великим, смелый, новаторский характер которого, одновременно русский и европейский, так восхищал поэта.

Верный своему историческому критерию, Тургенев, однако, умеряет высокую оценку пушкинской поэзии, в которой, считает он, выразился только один момент, сколь угодно позитивный и необходимый, молодой русской литературы, а именно: безграничное утверждение аристократической свободы художника, ущемляемой "чернью", под которой Пушкин понимал, конечно, не народ, не имевший, к тому же, к поэзии доступа, а "холодную толпу" или "глупцов", то есть общество. Тургенев не перечеркивает радикальное демократическое шестидесятничество, от Добролюбова до Писарева, критиковавшее, вплоть до развенчания, пушкинскую "чистую" поэзию во имя социально-направленной литературы, и дает понять, что расходится с поэтом в этом пункте, то есть в вопросе "аристократичности" чувствования художника. Он объясняет охлаждение части публики к Пушкину тем, что в России "зарождалась новая жизнь" и произошел поворот "из литературной эпохи в политическую". На новом, "политическом" этапе жизни русского общества "миросозерцание Пушкина показалось узким, его горячее сочувствие нашей, иногда официальной, славе устарелым, его классическое чувство меры и гармонии холодным анахронизмом". Здесь ссылка на "горячее сочувствие нашей, иногда официальной, славе" подразумевает патриотические стихи, в которых Пушкин воспевает Россию не только как нацию, но и как империю.

В атмосфере официальной и вместе с тем прочувствованной церемонии в Москве 1889 года Тургеневу, должно быть, нелегко дались эти умеренные оговорки рядом со словами восхищения. Признав за Пушкиным огромную заслугу в том, что он одновременно решил две задачи, на которые в других странах требовалось и более века, а именно: установил литературный язык и создал национальную литературу, Тургенев, однако, утверждает, что "Пушкин не мог всего сделать", тем более, что ушел из жизни в полном расцвете своих творческих сил. В заключительной части своей речи писатель допускает возможность, что, "может быть, явится новый, еще неведомый избранник, который превзойдет своего учителя (то есть Пушкина. В.С.) и заслужит вполне название национально-всемирного поэта, которое мы не решаемся дать Пушкину, хоть и не дерзаем его отнять у него".

Достоевский развивает свою аргументацию не столько в противопоставлении тургеневской, сколько в иной концептуальной плоскости: не историко-социологически, как у Тургенева, который разграничивал две фазы в развитии русского общества, а в плане метаисторическом и даже метафизическом. Он выдвигает абсолютную модель русского духа, совершенным воплощением которого явился Пушкин. Публикацию своей речи в "Дневнике писателя" Достоевский предварил "объяснительным словом", в котором выделил ее четыре пункта: 1) Пушкин первый отметил главную болезнь русского общества: возникшую в результате петровских реформ оторванность интеллигенции от народа, живущего традиционными ценностями; 2) он первый создал типы, выражающие жизненность русского духа, и, распознав недуг, подал также надежду на то, что от него можно излечиться благодаря нравственной силе народной, а не "уродливости" внешне усвоенных европейских идей; 3) характерная черта пушкинского гения поразительная "всемирная отзывчивость" и такая же способность "перевоплощения" всех жизненных форм "арийского племени", то есть не только европейской цивилизации; 4) "способность эта есть всецело способность русская, национальная, и Пушкин только делит ее со всем народом нашим, и, как совершеннейший художник, он есть и совершеннейший выразитель этой способности, по крайней мере в своей деятельности, в деятельности художника".

Достоевский великолепно резюмировал центральные моменты своей речи, которую отличает высокая профетическая тональность, в то время как речь Тургенева выдержана в духе сдержанного размышления. У Достоевского метафизический взгляд на отношение России к Западной Европе становится основанием пушкинского мифа и столь же мифологического воззрения на русский народ. И общее для обоих понятие, которое Тургенев называет пушкинской "восприимчивостью", а Достоевский "отзывчивостью", у последнего становится абсолютной ценностью, относящейся даже и не к Пушкину, а к поэту как выразителю уникальной черты русского народа, ибо, как говорит писатель в своей речи, "стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (...) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите". Дальше следуют излияния любви к Европе, которая каждому русскому дорога так же, как собственное отечество, и с пророчески-миссионерским пафосом Достоевский провозглашает, что в будущем русские люди, чтобы стать самими собой, будут "стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно" и "в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону". Здесь мы имеем дело с известной национально-религиозной утопией Достоевского, однако следует подчеркнуть, что источник вдохновения этой утопии он видит в Пушкине, "одостоевскивая" таким образом поэта и помещая его в разреженном пространстве, далеком от той почвы, с которой, наоборот, связывал его Тургенев.

Венеция

(Продолжение см. в "РМ" N4247 за 26.11.98)

© "Русская мысль", N 4246,
Париж, 19 ноября 1998 г.

[1]
Анонс публикации доклада
[2]
Александр Брагин. Вступит. заметка
[3]
Витторио Страда. Доклад. ПРОДОЛЖЕНИЕ


   



   ....