ДУХОВНЫЕ ПУТИ

14 ноября исполнилось 50 лет со дня рукоположения митрополита Сурожского Антония в сан священника

Проповедь для взрослых

Выступление на вечере, организованном Библейско-богословским институтом Св. Апостола Андрея и посвященном 40-летию архиерейского служения митрополита Сурожского Антония (Москва, Дом-музей Марины Цветаевой, 25 февр. 1998).

Когда лет семь назад в Лондоне я пыталась выразить митрополиту Антонию благодарность за все им написанное, попавшее к нам, как все помнят, еще в самиздатских книжках, владыка сначала спокойно возразил: "Не стоит этого читать, это плохое богословие". Но следующий его совет был уже практическим; он сказал, показывая на своих прихожан: "Пожалуйста, посмотрите внимательно на этих людей -- все это говорится для них; имейте это в виду".

И второй совет, который он мне дал, тоже был очень важным: "Не принимайте ничего из высказанных мною положений как окончательное, потому что часто это подхват старого разговора с самим собой, уточнение, поправление того, что я успел сказать, где одно опровергает другое".

Мне это напомнило процесс художественного творчества, когда возникает как бы палимпсест - одно покрывает другое. Ведь владыка проповедует не только словами, но также интонацией - как он сказал: "внимательно посмотрите". Наверное, так "внимательно", как он хотел бы, я не умею смотреть на его прихожан. Не по этому опыту, но я все же берусь сказать, к кому обращены проповеди владыки. Они обращены к взрослому человеку.

Одна из необычайно новых вещей в его обращении - это то, что с нами, в отличие от привычной проповеди, разговаривают как со взрослыми. Об этом взрослом человеке, человеке современной цивилизации, мое мнение составляется скорее по литературе, по искусству, по философии нашего века, где он себя выражает и сам себя любит называть взрослым, противопоставляя этому другие времена как детские. Детским оказывается не только д

ревний мир, языческий мир, но и средневековье; но также и XIX век с его традиционной набожностью, особенно с теплой народной набожностью - все это как бы вера для детей. И Дитрих Бонхёффер пишет, что нужна некая новая вера - вера для взрослых.

В чем же, собственно, взрослость этого человека?

Когда я говорю о современном человеке, то имею в виду не то, что чаще всего сразу приходит на ум: современный человек как человек эпохи потребления, как человек потребительский. Как раз этот человек никакой особенной проблемы не составляет, он может поверить во что угодно, во все верования типа "Нью Эйдж".

Я имею в виду другого современного человека - человека высокого склада, героического, взыскательного к себе, к своей мысли, к традиции. Взыскательного той взыскательностью, которая привела ко всем движениям крайнего деструктивизма и критицизма. Он может слушать проповедь владыки или, вернее, слово Владыки. Он слушает слово папы Иоанна Павла II. И он никогда не будет слушать проповедников, обращающихся к детям.

Однако детство людей минувшего не в том, что они верили, допустим, в семь небес или в трех слонов, на которых стоит земля. Разница здесь не только в другой картине мира - физического, биологического, в концепциях, которые выглядят наивными с точки зрения позитивизма. По сути дело не в демифологизации, не в другом отношении к законам Ньютона, а скорее в том, что в качестве самой общей истины и о человеке, и о мире предлагается нечто печальное и безнадежное. Если мы посмотрим на конкретное содержание знания, то какая разница - три слона или закон Ньютона? И то и другое может быть основанием для оптимистического взгляда и, наоборот, для отчаяния. Что, собственно, веселого или утешительного в трех слонах? Что такого утешительного в этих сказочных системах? Нет, за всем этим есть какой-то более глубокий взгляд, для которого каждое научное приобретение как бы подтверждает, что мир безысходен, ужасен, замкнут, не имеет выхода.

Называть трагическим это настроение мне кажется не совсем правильным, потому что трагедия предполагает выход, а здесь он не предполагается. Этот взрослый человек не позволяет себе отводить глаза от жестокой правды, "низкой правды". Он уже не скажет, как Пушкин, что "дороже нас возвышающий обман", он хочет правды, он отказался от некоторых вещей, без которых настроение - я не говорю смысл, но настроение - христианства непредставимо. Эти вещи я хотела бы назвать: надежда, утешение и счастье. Вещи, которые для современного человека очень подозрительны или же совсем недостоверны.

Надежда... Один современный итальянский моралист пишет, что теперь нам даже непонятна добродетельная природа надежды, natura virtuosa. Что, собственно добродетельного в надежде? Разве она не противоположна мудрости и ответственности? Надеяться - значит закрываться и заниматься самоутешением. Блажен, кто в этой жизни обрел и защищает Фермопилы, зная, что он будет побежден. Величие безнадежного дела: надеяться не нужно, но делать почему-то нужно.

Утешение... Утешение - такое же плохое слово. Я могу привести замечательные стихи Паула Целана о Франциске Ассизском: "Свет, который не хочет утешить". Утешать нехорошо, утешаться тоже нехорошо, нужно быть в каком-то постоянном состоянии тревоги, отчаяния, без опоры.

Счастье... И не только счастье, но и радость* Для как бы взрослого человека это тоже сомнительная вещь. Например, нехорошо быть радостным, когда ты знаешь, что кругом столько страдания. Взрослый человек, как пишет Бонхёффер, не очень-то заинтересован в личном спасении. Он говорит: "А кто сейчас думает о личном спасении? Мы видим свой долг только в том, чтобы помнить Божию правду". Это очень высокая позиция, крайне бескорыстная, более бескорыстная, чем традиционное христианство, которое без своих основных слов: утешение, Утешитель, надежда, мир, спасение, блаженство - лишается чего-то крайне важного* Оно остается без детства.

Как может быть христианином взрослый человек, окончательно взрослый, - ведь в Евангелии детство прямо соотносится с Царством? Что тогда значат в церковном употреблении слова "чадо" и "отец"? Как детей церковный народ понимал не только Великий Инквизитор, который хотел сделать свои лукавые выводы, то есть хотел не столько детей получить, сколько редуцировать людей - не до детства, а до какой-то другой, не детской глупости. Например, один из героев Бернаноса произносит слова, с которыми уже не так легко поспорить. Он говорит: "Так вот, я объясню тебе, что такое христианский народ, объясню от противного. Противоположность христианскому народу - унылый народ". И дальше он говорит, что счастье связано с детством и с младенчеством, и пытается объяснить, откуда же наше счастливое воспоминание о младенчестве, где всего - и плохого, и тяжелого - было так же много. Он говорит, что это счастье покоилось в беспомощности; что ребенок скромно принимает эту беспомощность и как раз из нее извлекает свое счастье. Ребенок все перекладывает на мать; настоящее, прошлое, будущее, - вся его жизнь целиком держится в этом материнском взгляде, и этот взгляд - улыбается.

Но взрослому человеку этого не нужно. Ему вообще не нужно ничего дарованного, полученного даром. Что же ему нужно? На этот вопрос я отвечать не берусь, но ему явно что-то нужно, потому что ему - плохо.

У владыки Антония, в его слове, мы видим, что своего собеседника, своего адресата он принимает совершенно всерьез и не обещает ему, в отличие от бернаносовского кюре, что кто-то возьмет всю его жизнь на себя. Он предлагает противоположное - идти своими ногами, не обещая легкого пути и предупреждая, что путь этот - не от победы к победе, а от поражения к поражению. И он даже не гарантирует, что этот путь в конце концов приведет куда надо.

То, что поражает в проповеди владыки, -- это не "демифологизация". Это, если можно так сказать, вычет сказки из христианского настроения - вычет волшебной сказки, с чудесными помощниками, со счастливым концом, сказки, без которой нам трудно представить то, что называется русской верой. Русская вера - очень сказочная, в ней и печаль, и мучение покрыты этим покровом. Я думаю, это совсем не в духе владыки Антония. Среди тех стихов, которые владыка приводит из Писания, мы не встретим - то есть встретим, но совсем не часто - таких, которые просто обнадеживают, допустим, из псалма: "Услышит тя Господь в день печали"; "Даст ти Господь по сердцу твоему". Он не часто обращается к людям с этими словами.

Я помню, как одна церковная старушка, которая представляла из себя замечательный образец народного благочестия - нищая, больная, не могущая ходить и при этом всегда в этом сказочно светлом настроении находящаяся, - прочла проповеди владыки. Они произвели на нее очень сильное впечатление, и она сказала, на своем языке: "Божественно!" Потом тут же испугалась и говорит: "А мы-то что же, мы-то ничего такого не делаем. Это совсем другое". Мы спросили: "Чего вы не делаете?" - "Мы, - говорит, - от себя не отрекаемся". И она была совершенно права, она не замечала, когда она отрекалась от себя, хотя на самом деле она для себя, в общем-то, и не существовала. И, мне кажется, это самая детская вера, потому что ребенок еще не оказался в себе, чтобы ему потом от этого отказываться, он еще не вошел без остатка в этого "себя", которого нужно не щадить, как призывает владыка.

На Западе хорошо знают, что эта теплая народная детская вера выветривается и из нее что-то исчезает. И конечно, владыка Антоний - не Бонхёффер. Мы знаем, что, при всей его неприязни к дармовщине, выше других видов молитвы он ставит просьбу, молитву-просьбу, потому что в ней больше доверия. Целан о слове владыки, наверное, сказал бы с еще большим основанием, чем о Франциске: "Свет, который не хочет утешить". Но при этом любой, кто видел митрополита Антония, знает, как он совершенно не обещает (хоть ты его будешь умолять), что все будет в порядке. Не обещает, что все уладится. Но оказывается, что в этом есть совершенно особое утешение, которое сильнее всякого другого; что рядом с тем, как он говорит: "Нет, не будет хорошо; нет, не обязательно будет услышана молитва...", - что рядом с этим все другие упования - "обойдется", "уладится" - оказываются сразу темными и тусклыми, унылыми*

ОЛЬГА СЕДАКОВА

Москва

© "Русская мысль",
Париж,
N 4247 26.11.98 г.


   ....   ...      РУССКАЯ МЫСЛЬ