ЛИТЕРАТУРА, МЕМУАРЫ

Витторио Страда

Пушкин, Россия, Европа

Выступление на конференции "Пушкин-европеец"

(Окончание. Начало в "РМ" NN 4246 и 4247)

Слишком внутренне свободный, чтобы быть человеком одной партии, и слишком по духу революционный, чтобы входить в организацию, Пушкин проявил полнейшую независимость в общественной жизни, и прежде всего в литературе. Воспитанный преимущественно на французской культуре XVIII века, в дальнейшем обогатившийся интеллектуальным опытом всей европейской культуры и русской народной поэзии, Пушкин, как никто другой, был способен за немногие оставшиеся ему годы с гениальной последовательностью и свободой творчески эволюционировать. Анненков, его первый серьезный биограф, отмечал эту его протееподобную изменчивость в подходе к действительности и в оценке поэзии - плод не субъективного непостоянства, а углубления в суть вещей, вне навязанных жестких схем, что могло приводить и к противоречиям. Но эти противоречия, пишет Анненков, "основывались именно на ближайшем знакомстве с существом дела и были признаками его развития". Сам Пушкин понимал это, и Анненков приводит его слова, сказанные незадолго до смерти: "Меня обвиняют в изменчивости мнений. Может быть: ведь одни глупцы не переменяются".

Следовательно, пресловутая пушкинская "простота" есть на самом деле динамическая сложность, исполненная противоречий, подспудное единство которых требует выявления, а корни всего этого - во внутренней свободе Пушкина. Политически эту свободу можно определить словами Вяземского как свободу либерала, в зрелости умудренного либерала-консерватора. Но у Пушкина свобода принимала и крайние формы вольномыслия (либертинизма) в молодые годы, и свободолюбия, постоянного неприятия любого произвола, включая и революционный.

Замечательную характеристику зрелого Пушкина оставил нам Анненков: "Он носил на себе внешний вид либерала 20-х годов и тогда, когда был искренним сторонником власти, законного авторитета, начал порядка и правильного развития государства, что давало поверхностным людям не доверять его образу мыслей вообще, а неблагорасположенным прямо указывать на него как на тайного врага всех существующих порядков". Этот "горделивый способ держаться на глазах света и в отношениях с влиятельными людьми, постоянно давать им чувствовать свои права на самостоятельное обсуждение их мнений и поступков" - проявление того "аристократизма" духа и происхождения, который Пушкин с гордостью отстаивал, чего не прощала ему как придворная "чернь", так и литераторы демократического лагеря, но что составляло его внутреннюю силу, позволявшую Пушкину жить, изменяясь, преодолевая противоречия и сопротивляясь ударам судьбы и враждебности окружения.

Независимость и свобода руководили Пушкиным не только в политических и личных делах, но прежде всего в литературной и культурной жизни, позволив ему с гениальной легкостью решить проблему отношений европейской культуры и русской духовности, так мучившую последующие поколения. Пушкин - это синтез до анализа, синтез изначальный, образцовый по сравнению с тем, что можно назвать "русской идеологией", расколотой на славянофильские фантазии и западнические утопии. Здесь стоит привести слова Розанова. Для славянофилов, пишет он, цитируя Ивана Аксакова, Европу отождествлял Петербург, и Аксаков заявлял: "Нужно стать к Петербургу спиною", - подразумевая под этим возврат к исконной Московской Руси, на самом же деле это были не более чем ретроспективные фантазии. В то время как Пушкин "не только сам возвысился до национальности, но и всю русскую культуру вернул национальности, потому что он начал с молитвы Европе, потому что он каждый темп этой молитвы выдерживал так долго и чистосердечно, как был в силах; и все-таки на конце этой длинной и усердной молитвы мы видим обыкновенного русского человека, типичного русского человека. В нем, в его судьбе, в его биографии совершилось почти явление природы: так оно естественно текло, так чуждо было преднамеренности".

Пушкин не что-то вроде "культурного посредника", как считал Мирский, это органичный творец, который с исключительной мудростью пересоздал европейскую культуру в акте создания собственной поэзии и современной русской литературы. И это потому, что он и его синтез, предваривший славянофильский и западнический анализ, всеединство до начала взрыва и разбегания, коренился в петербургской России, не противопоставляя ее механически России московской, в России европейской, которая после Пушкина узнала роковые переломы, как узнала их и Западная Европа, и поэтому пушкинские Россия и Европа приобрели уже отдалившуюся от реальности идеальную размеренность мифа.

Певец империи и певец свободы; воспитанный на идеях Просвещения и критиковавший якобинскую революцию; способный человечески понять Пугачева, предводителя "русского бунта", увиденного во всей его "бессмысленности и беспощадности", и сторонник власти царя, которую надо не свергать посредством мятежа, а ограничить Законом; друг декабристов и чуждающийся их крамольных планов; противник политического деспотизма, восхваляющий тираноубийство, и сторонник "просвещенного" самодержавия, считающий его единственно способным модернизировать Россию; друг и поклонник Чаадаева, первого радикального критика российской цивилизации, одновременно строгий критик его критики и защитник традиций их общего отечества; сознающий вековое своеобразие русской истории перед европейским Западом и убежденный в органической принадлежности России к европейской цивилизации; как никто другой чувствующий дух русской народной культуры и приобщенный к культуре самой высокой; почитатель Вольтера, его дерзкого скепсиса и преданный Шекспиру, тому, что сам называл "шекспировским взглядом", способным беспристрастно воспринимать жизнь во всех ее проявлениях; чуткий ко всем течениям европейской поэзии вплоть до романтизма и не разделявший программы ни одного какого бы то ни было из них; лирик, вдохновляемый самой опьяняющей чувственной страстью, и знакомый с безнадежным отчаянием от тщеты бытия; чуждый, до кощунственного осмеяния религии, всякого фидеизма и проникнутый религиозностью тем более подлинной, чем менее выставляемой напоказ - вот далеко не все "противоречия" Пушкина, сведенные в единстве его жизни и поэзии. Жизнь, исполненная радости бытия и творческой аскезы. Поэзия настолько же русская, насколько и всечеловеческая, с характерным для нее ироническим реализмом, в котором романтическая ирония становится объектом некоей метаиронии, дающей простор для трезвого видения действительности и позволяющей свободно играть существующими литературными формами, как в "Евгении Онегине"; и с трагическим реализмом, который присущ драматическим произведениям, крупнейшее из которых - трагедия "Борис Годунов" - нашла в музыке Мусоргского мощное звучание.

Пожалуй, только сегодня, когда рухнули макроидеологии, которые тяготели над Пушкиным, втискивая его в позитивные или негативные схемы, поэт возвратился на волю со своим критическим гуманизмом, своим христианским рационализмом, своим аристократическим либерализмом, своим русским европеизмом, своим литературным протеизмом, своей веселостью и серьезностью, своей непостижимой ясностью. Возможно, сегодня пришло время уже не Пушкина пророческого, профетического, а, если это звучит не слишком рискованно, постмодерного, родоначальника той линии русской литературы, которая ведет к Чехову, Набокову, Булгакову, Пастернаку, линии не низшей и не высшей, а просто иной, отличной от той, которая через Гоголя ведет к Достоевскому, Маяковскому, Солженицыну. Моцартовская линия, пересекающаяся с другой, бетховенской, и образующая с тою богатство полифонического русского духа и многоликого европейского духа, в который русский дух входит существенным компонентом.

Белинский назвал "Евгения Онегина" "энциклопедией русской жизни". Эту формулу нужно уточнить, сказав: да, это идеальная, порожденная вымыслом энциклопедия, плод игры фантазии, а не механический набор сведений. В этом смысле мы можем все творчество Пушкина назвать "энциклопедией русской и европейской жизни", если сквозь прозрачную легкость языка его поэзии сумеем уловить глубину векового развития общей цивилизации, все дальше и дальше отодвигающейся от нас, но все еще духовно нас питающей.

Венеция

© "Русская мысль", N4248,
Париж, 03 декабря 1998 г.


   ....