ПАМЯТИ ИРИНЫ ИЛОВАЙСКОЙ

 

Боль и радость

       В глубине сердца у нас сохранится радость: мы знали Ирину Альберти-Иловайскую. И такая же сильная боль: сегодня мы ее потеряли.

       Я знал ее лет двадцать и всегда ощущал в этой женщине, такой простой и прямой в обращении, нечто величественное, будто она была лицом высшего разряда. Я видел, как она старела быстрее, чем велит обычный ход времени. Она уже еле ходила. Подняться даже на один этаж было ей мучительно. В Москве ей приходилось четверть часа взбираться по обшарпанной университетской лестнице к радиостудии, откуда она обращалась к России.

       Я прожил вблизи нее месяц в Риме. Повсюду: на синоде епископов, в пресс-центре, у себя дома, где у нее часто бывали гости, она была одновременно измучена и неистощима. Я видел, как однажды утром она улетела в Москву с практически неисполнимой миссией (теперь об этом уже можно сказать: устроить встречу Ельцина с Масхадовым и остановить едва начавшуюся вторую чеченскую войну) и два дня спустя вернулась, вновь заняла свое место и выступала с присущим ей авторитетом.

       Ирина Алексеевна была исключительно умна. Она мыслила ясно и излагала свои мысли точно и сжато, что не так часто встречается у русских. Эмигрантская жизнь выбрасывала ее на многие берега, и она знала столько языков, что я не помню, сколько именно. Она хорошо умела ориентироваться в политике. Это было не слишком трудно, когда Россия была тоталитарной: у коммунизма коротенькая и ненормально простенькая, хотя и бесчеловечно извращенная грамматика. Но стоит разобраться в коде, и все становится предсказуемым. Другое дело последние годы, когда этот строй пережил смертельный кризис. Россия тогда вступила в общую историю человечества, историю непредсказуемую, а в этой стране в состоянии распада особенно запутанную и неясную. Ирина Алексеевна твердо держала компас и во всех важных вопросах делала правильный выбор.

       Эта русская женщина, одушевленная великой любовью к своей родине, была совершенно неподвластна отвратительному национализму самому опасному для России пороку. Она любила Россию, дочерью которой была, но любила и Италию, где вышла замуж, и Францию, хотя именно здесь навсегда была ранена смертью сына. По правде говоря, она не видела никаких оснований не любить ту или иную страну, раз эта страна существует. Это уважение к тому, что есть, поскольку оно есть, обнаруживало в ней глубокую "кафоличность". И при своем католицизме она любила и глубоко почитала русское православие, хотя и страдала от терзающих его болезней. Она делала все для восстановления единства христиан, но сохраняя при этом прозорливость, без всякого восторженного воодушевления, без всякого идолопоклонства.

       "Сердце" в паскалевском смысле было у нее столь же и, если это возможно, еще более велико, чем ум. Без этого внутреннего огня она не смогла бы настолько, так не щадя себя, отдаться "Русской мысли", в которой видела инструмент воспитания памяти, умения мыслить свободно, все более и более важный по мере того, как ее борьба становилась одинокой и она видела, как гибнет в России свобода информации. Ей удалось составить в России круг друзей и сотрудников посреди ловушек и козней, подстерегающих того, кто в наше время бросается в такое предприятие. Она боролась. Боролась и боролась.

       Она была наделена чувством дружбы, и дружба рождалась вокруг нее. Она была особенно дружна с Иоанном Павлом II, которого любила так сильно, что желала умереть раньше, чем он. Ее желание исполнилось. Она умерла в несколько минут во время одной из своих бесчисленных поездок между тремя столицами, в Германии, где решались важные для газеты дела. Она умерла "в траншее", как боец, но среди друзей, присутствие которых сопроводило ее последний вздох. Ее друзья, ее семья в трауре. Память же о ней накладывает на нас немалые обязательства.

АЛЕН БЕЗАНСОН


Париж


©   "Русская мысль", Париж,
N 4313, 13 апреля 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...       
[ В Интернете вып. с 13.04.2000 ]