ПАМЯТИ ИРИНЫ ИЛОВАЙСКОЙ

 

«Я всю жизнь была
обращена к России...»

Неопубликованная ранее беседа с Ириной Иловайской

       Сообщение об этом страшном событии пришло ко мне, как, наверное, и к большинству авторов "Русской мысли", по электронной почте. Черные буквы на белом экране, и шок. Почти такой же, как полгода назад, когда мне сообщили о смерти моей мамы. Тогда Ирина Алексеевна нашла для меня слова утешения и тепла. Эти ее качества удивительного сострадания, открытости, доброты стали поддержкой в моем горе. Я уверена: десятки людей вспомнят свои истории, когда Ирина Алексеевна помогла, поддержала, дала мудрый совет и оказалась рядом в трудный момент. В нашей молитве об упокоении ее души мы вспомним эти минуты...
       
Так всегда бывает: когда уходит человек, вдруг становится важным и ценным все сказанное им при жизни, каждое слово... Года два-три назад я была в Париже и брала интервью у Ирины Алексеевны по поводу одного политического события, о котором сейчас даже не вспоминают. Интервью вышло в одной из питерских газет, подготовившей подборку материалов на эту тему. Но на магнитофонной пленке осталось то, что не касалось того события, рассказ Ирины Алексеевны о себе, о газете... Я нашла эту пленку, расшифровала, вот это интервью.

        Ирина Алексеевна, до войны в Париже выходило много русской прессы. Но после немецкой оккупации, когда многие русские бежали или были депортированы из Франции, у эмигрантов не оказалось ни одного органа печати. Как в этой ситуации рождалась "Русская мысль"?

        Сразу после войны появились люди, которые на развалинах парижской русской колонии пытались открыть свое издание. Но вдруг без их ведома и участия в Париже регулярно начал выходить еженедельник кажется, "Голос Родины" ["Русский патриот"]. Конечно, его появление восприняли с радостью и доверием думали, начинается возрождение эмигрантской прессы. Но вскоре стало ясно, что на самом деле это совсем не так. Он выполнял задание, связанное с главной темой советской пропаганды того времени: мол, родина все простила, ждет, всем пора возвращаться домой. Многие тогда поверили и уехали в СССР, что для большинства, как известно, закончилось весьма печально. Позже выяснилось, что газета напрямую финансировалась советским посольством.

       Противостоять можно было только одним способом: выпустив действительно эмигрантскую газету, которая отражала бы мнения и чаяния русской диаспоры. Этим и занялась группа энтузиастов. А средствами им помогли французские христианские профсоюзы. Первый номер "Русской мысли" вышел на Пасху 1947 года со словами на первой полосе: "Христос Воскресе!" Еженедельник распространялся среди эмигрантов, живущих в разных странах.

        Когда "Русская мысль" впервые стала попадать на территорию Советского Союза?

        В годы хрущевской оттепели. Редактором тогда была Зинаида Алексеевна Шаховская. Она пыталась сделать все, чтобы газета появилась в России. В Париж начали приезжать люди из Советского Союза. Приходить в редакцию они, конечно, смертельно боялись встречались с сотрудниками редакции полуподпольно. И все-таки постепенно появились какие-то связи, которые потом укреплялись и расширялись. В Союз иногда удавалось переправлять некоторые номера "Русской мысли".

        Так продолжалось до 1979-1980 гг., когда вы стали редактором. Но, прежде чем говорить о дальнейшей судьбе газеты, мне бы хотелось, чтобы вы немного рассказали о себе.

        Мой отец из казачьего рода. До революции жил в Москве, служил присяжным поверенным. Мать была намного моложе отца, училась на химическом факультете Киевского университета. Встретились они в Константинополе во время бегства. Поженились. Потом уехали в Югославию, которая тогда принимала беженцев из России. Здесь я родилась, росла, закончила русскую гимназию. Мать учила меня языкам и всегда говорила: "Это единственное, что я могу тебе оставить в наследство". Я довольно рано знала несколько языков: сербо-хорватский, французский, английский, немецкий. Позже, когда познакомилась в Белграде со своим будущим мужем, дипломатом итальянского посольства, прибавился итальянский. Война нас разлучила, но потом мы нашли друг друга и поженились. Муж работал в разных странах, мы много путешествовали, и я учила другие языки испанский, чешский, греческий...

        А как вы стали личным секретарем Солженицына?

        Сначала познакомилась с тещей Александра Исаевича, Екатериной Фердинандовной, которая приезжала в Италию, где я в то время жила. Она до сих пор мой самый дорогой друг. А с Александром Исаевичем встретились в 1976 г., после смерти моего мужа, в Швейцарии. Он предложил мне отправиться с ними в Америку, куда они решили переехать. Ему нужен был человек, имевший связи в издательском мире, знавший европейские языки, и потом мы чисто по-человечески хорошо понимали друг друга.

       Я прожила с Солженицыными в общей сложности три года. Работала секретарем Александра Исаевича, занималась его связями с западным миром, вела переписку. Это была большая радость и честь: разделять их жизнь, участвовать в ней. Сотрудничество переросло в большую дружбу, которая сохранилась до сих пор... Для меня этот период чрезвычайно важен: общение с Солженицыными на многое заставило взглянуть по-новому. Но, к сожалению, вскоре пришлось их покинуть: тяжело заболел мой сын, и я должна была ехать к нему. Кстати, эти три года сыграли не последнюю роль, когда я раздумывала над предложением занять пост редактора "Русской мысли".

        Какую задачу вы тогда как редактор перед собой ставили?

        Превратить это пока еще в значительной степени эмигрантское издание в российское, которое будет выражать независимые мнения, стоять в оппозиции к советскому режиму. Тут мне помогли обстоятельства. Во-первых, все-таки легче стало перевозить газету в Союз (хотя это было наказуемым: я никогда не слышала, чтобы кого-то посадили только за хранение "Русской мысли", но название нашей газеты часто встречалось среди пунктов обвинений, когда кого-то судили за антисоветскую деятельность). Во-вторых, в Париже появились люди, недавно выехавшие из СССР (в основном диссиденты), и состав редакции очень изменился. Они активно, страстно интересовались судьбой своей страны, ее будущим и помогли мне сделать газету более открытой для российских тем. Однако распространять ее по-прежнему было трудно.

        Даже в перестроечные времена?

        Да, тогда почти ничего не изменилось, газету не пропускали. Правда, не раз предлагали: для вас откроются все двери, но при одном условии: перестаньте наконец критиковать Горбачева! Однако нас не интересовала свобода распространения тиража в России, если мы при этом не сможем говорить то, что думаем. Результат не замедлил сказаться: в мае 1991 г., когда я попросила советскую визу (меня пригласили на конгресс памяти Сахарова), отказали.

        А когда вы впервые приехали в Россию и какие впечатления тогда остались?

        После путча, в сентябре 1991 года. Впечатление было ошеломляющее! Понимаете, это очень сложно, когда вся жизнь прошла вне России. Можно сколько угодно знать, читать о ней, но есть вещи неуловимые пейзажи, атмосфера, внутреннее ощущение... Однако у меня была и есть огромная любовь к ее культуре, к особенным человеческим качествам, которые, мне кажется, вдохновлены и порождены христианством. Здесь присутствует нечто изначально глубоко христианское. Именно это всегда было особенно близко и дорого, ради этого я всю жизнь была обращена к России, хотела работать для нее... Во время поездки встречала прекрасных молодых людей, находила с ними взаимопонимание. Но в то же время увидела, что очень многие не осознают всего ужаса своего прошлого и с ними трудно разговаривать.

        Если раньше у газеты была задача нести правду, пробивать брешь в идеологической стене, то в чем вы видите ее предназначение теперь, когда "Русская мысль" может беспрепятственно пересекать границу?

        Цель прежняя: объективная, правдивая, серьезная информация. В том числе и о Западе.

       Мы можем более глубоко видеть то, что здесь происходит, потому что говорим как бы изнутри этого мира. Кроме того, пытаемся проложить мост к прошлому, которое в России за многие десятилетия постарались уничтожить и которое сейчас с таким трудом возрождается. У нас ведь не было этого болезненного разрыва, и тут, я думаю, мы могли бы что-то дать, в чем-то помочь. Хотя бы в плане известного достоинства, сохранения языка, определенного подхода к жизни, построенного на христианских принципах. Такой подход, мне кажется, очень сильно отличается от того, который сейчас распространен в России.

       В оценке происходящего у нас присутствует установка на нравственные критерии, а не только на политические, социальные или экономические. Мы считаем, что все это вторично. Главное духовный, моральный и, следовательно, религиозный аспект. Такой газета была, есть и будет, что бы ни произошло.

ИЛЬМИРА СТЕПАНОВА


Париж Санкт-Петербург


©   "Русская мысль", Париж,
N 4313, 13 апреля 2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...       
[ В Интернете вып. с 13.04.2000 ]