ПАМЯТИ ИРИНЫ ИЛОВАЙСКОЙ

 

К сороковому дню кончины

«ПОКА ЖИВА...»

Интервью,
взятое у Ирины Алексеевны Иловайской
в сентябре 1997 года

[ 3 / 4 ]



        В 47-м году, когда мы туда приехали, Чехословакия все еще была страной демократической, не желавшей принадлежать Советам, страной, мечтавшей, что она сможет как-то балансировать между Советским Союзом и Западом, к которому она устремлялась всеми силами, но, конечно, из этого ничего не вышло. Поводом послужил план Маршалла, и, когда чехословацкое правительство объявило, что страна хочет к нему присоединиться, мы поняли, что все кончится очень быстро. Так оно и вышло. Было организовано псевдонародное восстание, причем было видно невооруженным глазом, что это плохо поставленная комедия, а по сути государственный переворот. И Чехословакия стала страной коммунистической. Для меня это было первое не по рассказам и не по книгам, а живое столкновение с коммунизмом, с тем, как коммунисты приходят к власти, что они делают со страной и с людьми. Все это я пережила в Чехословакии сполна, потому что переворот произошел в 48-м году, а уехали мы в 52-м, когда моего мужа объявили персоной нон грата и выслали в 24 часа с их точки зрения, совершенно справедливо, потому что он очень активно помогал чехам бежать в Италию, которая в то время, в отличие от Италии сегодняшней, была страной антикоммунистической, правительство было христианско-демократическое, стремившееся помогать людям в коммунистических странах.

       Помощь была очень простая: Италия выдавала паспорта, которые были не то чтобы фальшивые с этими паспортами можно было спокойно пересечь границу, но потом их сдавали, после чего люди оставались на положении беженцев. А муж мой и был тем человеком, который выдавал эти паспорта, у него был тесный контакт с теми, кто просил о помощи, он видел, кому надо помочь, а кто провокатор: мы долго прожили в Праге и пражское общество знали. Но в конце концов на одной из этих историй его и поймали, потому что человек, которому он выдал паспорт, заколебался, сразу не уехал, не хотел оставлять семью, и его арестовали, а когда арестовали, он все рассказал. После этого мужа выслали, а через две-три недели уехала и я с пасынком, еще не родившейся дочерью во чреве и двумя собаками.

       После Чехословакии муж получил назначение в Австрию. Когда мы прибыли, у посла чуть было не случился инфаркт, потому что Вена была разделена на четыре зоны, и если из Западной зоны кто-то пропадал, а это случалось каждый день и каждый час, то следы терялись навсегда, а тут этот бедный итальянский посол получает сотрудника, только что высланного из Чехословакии за антикоммунистическую деятельность, да еще у него жена русская! Высказав все, что он думает о министерстве иностранных дел, он отправил нас временно в Зальцбург, дав моему мужу поручение заниматься Зальцбургскими фестивалями, что тот с радостью стал делать, и там родилась моя дочь. После этого была Венесуэла, где родился еще сын, тот, которого я недавно потеряла, потом была Греция, затем Германия и наконец Франция.

       Во Франции у мужа был инфаркт он выжил, но состояние его здоровья очень ухудшилось, и ему пришлось выйти на пенсию, и тогда, в конце 60-х, мы вернулись в Италию. До этого, надо сказать, я была женой дипломата и вела жизнь, которую должна вести жена дипломата и которую я всеми силами души ненавидела. Радость я находила в семейной жизни, в детях, в том, что начала писать о России для итальянских журналов и газет, переводить с русского на итальянский, потом, с середины 60-х, стала сотрудничать с радио "Свобода", что продолжалось десять лет: я была сначала парижским, потом римским корреспондентом. Но прежде всего я занималась обязанностями, которые налагало на меня положение мужа, потом его болезнью, не говоря о воспитании детей. В 1975 г. мой муж скончался.

        Как сложилось, что вы по приглашению Солженицына уехали в США?

        Александр Исаевич, которого незадолго до этого выслали из России и который находился с семьей в Цюрихе, узнав о смерти мужа, позвонил мне и пригласил к нему приехать. Когда я приехала, он объяснил мне, что они собираются уехать в США и им нужен сотрудник, помощник в работе, который, кроме того, мог бы служить посредником между ними и совершенно незнакомым им миром, в который они попадут: в Швейцарии все было проще и легче, вокруг достаточно русских, всегда готовых помочь, а Америка и особенно пустынный Вермонт, куда они уезжали, это новый, незнакомый мир. Все это делать я могла, поэтому согласилась, к тому же меня уговаривали дети, боявшиеся за меня после смерти мужа. Я прожила в Вермонте с Солженицыными три года, полностью, так сказать, погруженных в Россию. Мое знание России было ограничено тем, что я там никогда не была, но через Солженицыных у меня с Россией установилась живая связь. Оттуда непрерывно поступали известия, и я включилась в борьбу, которую они вели и в которой я им могла помогать. Но в конце 79-го года, когда начал сильно болеть мой сын, я приняла решение вернуться в Европу.

        Как же проходила жизнь у Солженицыных?

        Семья состояла из Александра Исаевича, его жены, ее матери я считаю, что это один из самых светлых и удивительных людей, которых я встречала в своей жизни, и детей. Больше вокруг никого не было, семья обходилась во всем своими силами. Жизнь была наполнена работой, но для Александра Исаевича работа в радость, а Наталья Дмитриевна, посвятившая ему свою жизнь, его alter еgo. Я, как и было задумано, была "человеком с языками", который переводил все начиная от заказа продуктов и кончая чтением газет или переводом какой-нибудь нужной книги.

       Александр Исаевич поручал мне работу, которую я очень любила для него делать, а именно: чтение книг на иностранных языках, которые ему были нужны и интересны и которые он прочесть не мог да и не успевал бы. Я для него их читала и конспектировала, а если что-то его особенно интересовало, он мог попросить сделать перевод каких-то страниц или глав. Эту работу я всегда делала с удовольствием и интересом.

       Наконец, я обеспечивала контакты с внешним миром, которые в первую очередь были связаны с правозащитными вопросами. Естественно, к Александру Исаевичу обращались за помощью все на свете, и Солженицыны, естественно, на эти просьбы откликались, и, следовательно, необходимо было связываться и вести переговоры с американскими юристами, с американским правительством, с членами Конгресса, с американской общественностью, что я и делала, и эта работа была очень напряженной, и дни всегда были насыщенные.

       Об этом времени, составившем целую главу в моей жизни, я вспоминаю с большой любовью и нежностью. Я не хотела уезжать, но действительно ничего не могла сделать, потому что дети есть дети. Это неправда, что нет больше расстояний: на их преодоление уходит много времени и сил например, чтобы добраться из Вермонта в Рим, нужны сутки, а когда кто-то болен, над кем ты дрожишь ежечасно, это немыслимо.

        Каков был ваш путь в "Русскую мысль"?

        По возвращении в Европу я вскоре получила предложение из Парижа, для меня совершенно неожиданное. Речь шла о том, что в "Русской мысли " нет главного редактора: Зинаида Алексеевна Шаховская уже вышла в отставку, а Серафим Николаевич Милорадович, который был ее заместителем, не соглашался занять ее место, потому что не считал себя журналистом; он видел себя в роли помощника, заместителя, но главным редактором не хотел становиться ни за что и предлагал занять этот пост мне. А Серафиму Николаевичу предлагали другую работу, которая, я думаю, его интересовала гораздо больше, пост главы лондонского издательства "Оверсиз", которое потеряло своего польского директора Анджея Стыпулковского, скончавшегося от рака.

        Вы сказали, что это предложение было для вас неожиданным?

        Конечно же, хотя тут есть одно любопытное обстоятельство. Дело в том, что, помимо журналистского опыта, именно журналистского опыта человека, который делал передачи для радио "Свобода" и писал статьи для итальянских газет, у меня был, как это ни странно, и некоторый опыт редакторский. Во время нашего с мужем пребывания в Греции я в силу обстоятельств, чисто случайных, была главным редактором женского журнала типа "Elle". Журнал принадлежал итальянцам, которые были вынуждены по причинам профессиональным уехать из Греции и искали, кому его поручить, и обратились ко мне, что было безумием и с моей, и с их стороны, потому что я в то время не знала греческого языка (выучила его потом) и, кроме того, никогда в жизни не занималась женскими журналами. Но, поскольку какой-то журналистский опыт у меня был, они сказали, что я с этим справлюсь, что оказалось правдой. И вот три года я была главным редактором не очень серьезного, правда, но все же еженедельника, так что этот опыт тоже присутствовал в моей жизни, я просто говорю это к тому, как все складывается в некое единое целое.

        Итак, вы приняли предложение быть главным редактором "Русской мысли"...

        Я долго размышляла, прежде чем принять решение. Кроме того, я поставила одно, но условие: если мне дадут возможность превратить эту газету, все-таки по преимуществу эмигрантскую, в газету, обращенную к гипотетическому российскому читателю, тогда я согласна. И получила ответ положительный: полная свобода, полная независимость в том, как вы будете направлять газету. И тогда я приняла это предложение, и в самом начале 80-го года переехала в Париж.

        С кем вы начинали работать в газете? Состав сотрудников был, наверное, совсем другой, чем даже десять лет назад, когда я впервые пришел в редакцию?

        Это были совсем другие люди, сегодня уже никого не осталось: кто-то ушел, кто-то скончался. Во-первых, когда я приехала в Париж, со мной несколько месяцев еще оставался Серафим Николаевич, помогая мне "войти в курс дела", во всем разобраться. Был и всеми нами горячо любимый Кирилл Дмитриевич Померанцев, он уже умер, еще была Нина Константиновна Прихненко, вы ее помните, которая уже довольно давно ушла на пенсию, вот, пожалуй, и все, кто был из первой эмиграции. Были и люди из послевоенных беженцев, они тоже постепенно выходили на пенсию по возрасту. Но в это время стали появляться люди из третьей волны, и совершенно естественно было замещать тех, кто уходил, на людей нового поколения, и таким образом полностью сменился и состав редакции, и состав технический наборщики, корректоры. И те самые изменения, к которым я стремилась, произошли легко и просто, потому что пришли люди из России, связанные с Россией крепчайшими связями, за нее страдавшие и от нее пострадавшие. Среди них были люди, которые действительно отдавали и свою свободу, и свое здоровье, и часть своей жизни за ее освобождение, и это тоже способствовало переориентации газеты в сторону России, делало эту переориентацию органичной.

        Эта ориентация, по-видимому, еще усилилась после распада Советского Союза?

        Когда рухнул Советский Союз и официально кончился коммунизм, "Русская мысль" должна была найти себе место в России, что было не просто. Во-первых, она оказалась в чрезвычайно трудном финансовом положении, потому что тех, кто до этого ее поддерживал, интересовала только борьба с коммунизмом, а никак не русская культура, русская история, русское духовное наследие все это им было чуждо и неинтересно, и они просто сочли: если коммунизма больше нет, зачем же теперь "Русскую мысль" поддерживать и кому она теперь нужна? И вот эта поддержка исчезла, и "Русская мысль" была на грани гибели. Как она спаслась этого я до сих пор не понимаю, думаю чудом Божьим. Ну вот, пока жива. 1991СССР Во-вторых, мне кажется, что послеперестроечная эпоха потребовала от нее новых изменений, потому что ее роль как органа печати, информирующего о России, стали восполнять газеты в самой стране, но в какой-то степени эта роль должна сохраняться, потому что "Русская мысль" газета независимая, с независимым взглядом и независимым освещением событий, которого российские газеты сегодня еще дать не могут, ибо все они кому-то принадлежат и кому-то подчиняются.    [На снимке. 1991 год, сентябрь. Ирина Алексеевна Иловайская-Альберти впервые в жизни приехала в Россию. Во время этой первой поездки по стране где-то в сельском приходе было и посещение православного храма. А потом путь дальше. Но прежде - краткий отдых на крылечке этого сельского храма...]

       В третьих, я думаю, не менее важно значение "Русской мысли" как международной газеты, дающей русскому читателю знание и понимание того внешнего мира, о котором он ничего не знает и в котором ничего не понимает, чем больше я бываю в России, тем больше убеждаюсь в том, что если железный занавес в худшем своем, агрессивном смысле и исчез, то он вполне сохранился в том, что касается не только незнания мира, но часто, к сожалению, и нежелания знать. На днях у меня был такой случай. Одна слушательница нашей радиостанции мне очень сердито сказала : что это вы нам все рассказываете про Папу Римского а это был момент Всемирных дней молодежи в Париже, вы не понимаете, что у меня это вызывает только враждебное чувство они католики, ну и пусть живут своей жизнью, а мы православные, у нас своя жизнь, и что между нами общего? И больше всего меня поразили эти ее слова: "Что между нами общего?" Как же можно так видеть мир? Это тот взгляд, который прививался советским режимом, и от него надо вылечиться.

К началу статьи ||| Предыдущая часть ||| К окончанию

Беседовал
МИХАИЛ МЕЙЛАХ


Париж Кайенна



© "Русская мысль", Париж,
N 4317, 11  м а я  2000 г.


ПЕРЕЙТИ НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ СЕРВЕРА »»: РУССКАЯ МЫСЛЬ

    ....   ...       
[ В Интернете вып. с 10.05.2000 ]